Генеральша сунула голодной «журналистке» пирожков на дорожку.
Сев в «Вольво» и закурив сигаретку, я с чистой совестью вычеркнула генерала Калошина из списка подозреваемых. Всякие хитрости не в его духе, такой скорее всего просто возьмет ремень и отдубасит неприятеля. Тут зазвенел мобильный.
– Мусечка, – орала в трубку Маня, – бабки волнуются, просто извелись, что в театр опоздают.
Пришлось спешно рулить в Ложкино. Из гаража доносились радостные крики. Я заглянула внутрь.
У большого стола, ликуя, подпрыгивали Маруся и Саша Хейфец, рядом стоял Бекас.
– Муся, – завопила Маня, – глянь, что Коля сделал с Санькиным велосипедом!
Саша Хейфец – любимая подруга дочери. Они ровесницы, но Санечка такая худенькая, что кажется, сейчас переломится пополам. При всей своей ангельской внешности это весьма ехидная девица с острым языком.
Родители не разрешают ей ездить на мотоцикле, поэтому Сашка имеет в своем распоряжении только велосипед. И вот теперь к этому велику рукастый Бекас приладил мотор.
– Класс, – кричали девчонки, – просто кайф!"
"Гордый Бекас молча слушал осанну.
– Теперь быстрее Маньки поеду, – неистовствовала счастливая Саня.
– А что мама скажет? – попробовала я вернуть их с небес на землю.
– Ничегошеньки, – отрапортовала Сашка. – Велосипед разрешили? Разрешили. Значит, все.
На этот раз мы попали на оперу «Евгений Онегин», сидели по-прежнему в той же ложе бельэтажа, почти в том же составе. Не было только Зайки. Шестимесячные близнецы украсились потрясающими соплями, и Ольга решила остаться дома, чтобы помочь няне.
– Ну и повезло же ей! – завистливо прошептала Маша и коварно предложила сладким голоском: – Заинька, ты, наверное, хочешь с Кешкой в оперу пойти! Давай я с Ванькой и Анькой посижу.
– Нет, нет, – испуганно закричала Зайка, которая ненавидела оперу, – к чему такие геройские поступки! Иди, Манюня, развлекайся.
Бессмертное творение П. И. Чайковского плавно двигалось к завершению.
Я почти заснула, скорчившись на красном бархатном стуле. Вот и сцена бала. Но не успел животастый генерал Гремин ответить Евгению Онегину своей известной арией «Давно ж ты не был в свете, она жена моя», как по сцене поплыл густой дым, раздался ужасающий стук, и на глазах пораженной публики Гремин провалился под пол.
– Какая оригинальная редакция! – восхитилась Римма Борисовна.
– Опять ногой такт отбивал, – в сердцах вскрикнула капельдинерша.
