— Да, я верю тому, что вы говорите, Нетта, — сердито произнес полицейский. — Вы ведь не станете шутить с полицией.
— Конечно, нет, — возмущенно ответила она. Она принялась рассказывать дальше, и он больше ничего уже не записывал. Нетта стала понимать, что дело тут вовсе не в отчете. Или, возможно, он не решался отразить в своем отчете то, что она ему говорила про всех этих девственниц и привидений?
Они давно уже поели, со стола было убрано, и они говорили теперь о себе. Альфред сказал, что он вдовец; его сестра, живущая в том же доме, ведет его хозяйство.
У него двое взрослых детей и один внук, о котором он ухитрился проговорить целых двадцать минут. После смерти жены он целиком посвятил себя работе в полиции.
Нетте рассказывать было особенно нечего. Она тщательно избегала разговора о последних событиях, хотя вот-вот готова была расплакаться. Поэтому она старалась говорить только о вещах повседневных. Величайшими событиями в ее жизни была болезнь и смерть матери, а также устройство на работу в конторе через год после того, как вышел закон, позволяющий женщинам занимать государственные посты, за исключением, разумеется, военных, церковных и дипломатических.
Кстати, это Фредрикка Мария Квам из Трондхейма содействовала такому прогрессу.
При этом Нетта вспомнила не без сочувствия о юной Мали, боровшейся на улицах неизвестно с чем.
Но ее собственная жизнь была плачевно пустой, и она призналась в этом.
Поблагодарив друг друга за приятно проведенный вечер, они разошлись по домам.
— Встретимся, как обычно, на улице, — сказал на прощание Альфред.
Придя к себе домой, Нетта медленно сняла плащ.
«Что за манеры, — рассеянно думала она. — Полное отсутствие всякой культуры!»
Он был добрым одиноким человеком, но он думал, что Брамс — это название грудных капель, после еды ковырял в зубах и в остальном тоже не отличался салонным воспитанием.
Но Нетту это не волновало.
Ее интересовал только Андре.
Ах, опять она почувствовала боль!
Целых двадцать минут говорить о своем внуке!
Он хорошо и опрятно одет, но он собирает с тарелки соус кусочком хлеба!
Надо же, какой варвар!
Начатое письмо к Андре лежало на столе, вызывая у нее угрызения совести. Она все равно не сможет сейчас дописать его до конца.
Прочитав его письмо еще раз, а также утреннюю газету от первой полосы до последней, она решила, что день прожит — вернее, выстрадан.
