Отправившись на почту, она позаботилась о том, чтобы оба ее письма были доставлены на следующий день.
«Могу же я доставить себе хоть какое-то удовольствие, — с улыбкой на губах подумала она. — И мой клиент будет доволен».
«Мой клиент» — прекрасное выражение. Она использовала его в обоих письмах.
Детский приют выглядел не слишком привлекательно. В пустых, голых помещениях звучали детские голоса, в приемном отделении Андре встретила властного вида дама в белом накрахмаленном переднике. Судя по всему, она не собиралась пускать его дальше.
Он стоял возле обшарпанных дверей, проводя указательным пальцем по царапинам на секретере, стоящем рядом. Царапины эти были сделаны детьми на протяжении многих лет — одинокими, лишенными родителей детьми, вынужденными подчиняться той жесткой дисциплине, которую так ценили взрослые.
И под суровым взглядом надзирательницы Андре сам почувствовал себя брошенным ребенком.
— Дочь Петры Ольсдаттер? Да, я знаю, о ком идет речь. Она была для меня опорой и утешением.
— Вы говорите, была? Девочка умерла? Надзирательница пристально посмотрела ему в глаза и сказала:
— Нет, не умерла! Она живет, чем Бог пошлет, несчастное создание.
Андре был просто шокирован ее словами.
— Но… она же совсем ребенок! Где она теперь?
— Мали вовсе не ребенок. Ей уже восемнадцать лет. Вы найдете ее на улице. Что же касается нас, то мы умываем руки, потому что мы сделали все, чтобы воспитать ее порядочной христианкой, но она не поддается никакому воспитанию.
На Андре свалилось слишком много новых сведений сразу.
— Подождите-ка, — сказал он. — Давайте разберем все по порядку. Вы сказали, что ей теперь восемнадцать лет? Но этого не может быть. Она…
— Петре Ольсдаттер было четырнадцать лет, когда она родила Мали.
Андре онемел. Четырнадцать лет? Бедная девочка!
И его наполнил, словно кипящая лава, гнев против отца первого ребенка Петры, Теодора Брандстедта, а также против Уле Кнудсена, выгнавшего из дома свою четырнадцатилетнюю дочь.
Но хуже всего было то, что теперь дочь Петры ожидала сходная судьба.
На улице? Боже мой!
Но возраст ее был назван правильно. В самом деле, Мали должно было теперь быть восемнадцать лет.
Собравшись с мыслями, он сказал:
— Не могли бы вы рассказать мне все, что вы знаете о Мали? Больше всего меня интересует ее происхождение. Не осталось ли каких-то записей о ней?
Надзирательница принялась искать что-то в потемневшем от времени секретере.
— Сейчас я посмотрю в журнале…
Вскоре она нашла то, что было нужно.
