Его, как кота, макнули носом в тапки, и кто! Провинциальный репортеришка…
Тут он, конечно, сгустил краски, жалея себя: имя Владимира Стожникова было, если уж честно, известно в стране не меньше, чем его собственное, и то Колесников лидировал исключительно благодаря телевизионной передаче. Но его захлестывала обида и своего рода унижение – с ним разговаривали свысока, ему отказали, его первенство оспорили.
Тимофей лежал на кровати в зашторенном номере, закинув за голову руки и глядя в потолок.
Так продолжалось уже несколько часов – он чувствовал себя разбитым и опустошенным и, главное, не знал, что делать дальше. И еще это интервью из спецучреждения, где содержался Вознесенский…
Как вообще эта малолетняя мышь сумела туда просочиться? Какие связи нужно иметь, чтобы вот так запросто поехать и взять интервью у человека, осужденного за особо тяжкие преступления аж на двадцать пять лет?!
Тимофей рывком сел и снова взял планшет, открыл интервью и в который раз уже начал читать.
Он не мог не отметить, что у девчонки хороший легкий слог, но без примитивизма, она умеет интересно подать мысли собеседника. Но содержание… Нет, конечно, она не могла повлиять на то, что говорил Вознесенский, но как вообще ей в голову пришло писать об этом? Зачем – ведь живы люди, которые пострадали от действий этого ублюдка, а он теперь заявляет, что невиновен и никогда не был виновен!
«Горазды все судебную систему грязью закидывать! – ожесточенно думал Колесников.
– Ишь ты – прибыло в полку невинно осужденных! Ангел! Безвинный ангел, святой в заточении! А одиннадцать мертвых женских тел – ну кто об этом сейчас помнит, правда? Они-то уже мертвы, а вот он жив и на свободу хочет! На пересмотр они подали, ишь ты! Адвоката нашли столичного, я даже фамилии такой не слышал никогда. Охотник за дешевыми сенсациями! Имя решил сделать!»
Колесников даже себе не мог объяснить, почему вдруг у него такой гнев вызвали и это интервью, и комментарии к нему, и особенно новость о пересмотре дела.
Он не верил в судебную ошибку, он хорошо помнил свои разговоры с родителями потерпевших, помнил заплаканные глаза матерей и переполненные отчаянием и бессилием взгляды отцов – дай им волю, и они растерзали бы Вознесенского на месте.
