Любовь Андреевна Матросова оказалась моложавой красивой женщиной, чей возраст определить на глаз Василиса не сумела: женщине можно было дать и тридцать пять, и чуть больше. Ей удивительно шел белый накрахмаленный халат, под которым угадывалось строгого силуэта платье.
– Вы Стожникова? – спросила она, повернувшись от стола, за которым что-то писала.
– Да. Вам звонили…
– Проходите. Присаживайтесь вот сюда, к столу. – Она указала на стул, придвинутый к торцу, и Василиса села, сразу потянув из сумки ежедневник. – Я не очень поняла проблему, с которой вы пришли.
– Любовь Андреевна, я к вам не как к врачу, а скорее, как… не знаю… как к свидетелю, что ли…
– Свидетелю чего? – чуть насторожилась Матросова.
– Понимаю, звучит странно, но я журналист, сейчас работаю над статьей о Бегущем со смертью…
Лицо Матросовой стало совершенно белым, она даже непроизвольно ухватилась пальцами за край столешницы, а второй рукой прикрыла лицо и судорожно вздохнула:
– Боже мой… Столько лет… кому это может быть нужно – теперь?
– Любовь Андреевна, мне важно понять, что за человек был Леонид Вознесенский.
Насколько я знаю, вы… словом…"
"– Договаривайте: мы были близки с Леней, собирались пожениться, – сказала женщина, не отнимая руки от лица.
– Вы даже представить не можете, через что мне пришлось пройти потом… Но я и тогда говорила, и вам вот сейчас скажу: никогда и никто не заставит меня поверить в то, что Леня мог поднять руку на кого-то. Ни-ког-да! – отчеканила она, выпрямившись и сцепив пальцы рук в замок.
