— То есть ты хочешь о чем-то меня просить, так? — она усмехнулась и вошла в комнату, закрыв за собой дверь.
— С чего ты взяла. Просто хочу сделать тебе приятное, — открыв дверку шкафа, я протянул руку к коробке конфет.
— Зачем тебе это нужно? — насторожилась она. — Ты хоть понимаешь, кто я, и кто ты?
— Конечно понимаю: я — граф, Александр Петрович Разумовский, — теперь я не торопился явить коробку. — А ты — юная графиня, Наталия Владимировна Гортес, но теперь тоже Разумовская. Мне приятно разделять с тобой эту достойную фамилию.
— Вот ты дурак, зачем ты все это говоришь, — она занервничала, это чувствовалось без всякого меню.
И сейчас самое время было ее смягчить. Пока не слишком заметно, чтобы работала моя заготовка «Я Хороший». Хотя, если бы не внедренная заготовка, может я уже услышал больше негатива в свой адрес.
— Наташ, это тебе, — я протянул ей коробку, повернув так, чтобы было видна ее форма — сердечко, красное. — Купил маме цветы, а тебе сладкое. Хотя потом пожалел, что тебе тоже не купил цветы.
Она явно не знала, что сказать. Стояла растерянной, держа в руках коробку, зачем-то изучая надписи на ней. И я пошел в атаку на девичье сердце:
— А еще, мама придет сегодня поздно, если ты не боишься, то можно пойти на маленькую шалость. Ты же смелая девочка и любишь делать все не по правилам.
— Какую шалость? — она подняла глаза ко мне.
— У меня есть бутылка шипучего вина. Если ты, конечно, не боишься, — хитро подчеркнул я, — то… можно ее распить.
— Я ничего не боюсь. Ты очень странный сегодня, — она села в кресло, держа в руках конфеты.
— Да, я знаю. Я стал другим человеком. Хочешь — верь, хочешь — нет, но больше не существует того жалкого мальчика, которого ты справедливо называла идиотом. Я другой, — сказав это, я решительно повернулся к ней, держа бутылку игристого и чайную чашку.
Она молчала, снова не зная, что сказать. Вертелось на языке, спросить ее, кто такой Лаврик, но я решил пока не рисковать: вдруг для милой нераскрытой ведьмочки за этим именем крылось что-то слишком важное.
— Ты когда-нибудь пила игристое вино? — спросил я, неторопливо выкручивая пробку.
— Тебя будто подменили. Ты слишком не такой, — она пронзительно глянула на меня. — Вообще стал какой-то…
— Верно. Я не шучу, что стал другим человеком. Я не тот затравленный мальчик, кушающий мухоморы и несущий бред. И я хочу, чтобы ты это поняла, — я налил полчашки шипучки и протянул ей. — Извини посуда только такая. Только маме не говори про вино.
