— Но будет справедливо, если мы будем мучиться одинаково. — Ч-что?! — Если ты, конечно, не хочешь помочь мне, — его голос греховно низкий, но, прежде чем он снова заставит меня потрогать его… достояние, я выворачиваю шею и кусаю его за большой палец, пока хватка на горле не ослабевает.
Я пользуюсь заминкой и устремляюсь прочь, умоляя свои щеки не гореть так сильно.
Но мрачный смех Багирова преследует меня до самого туалета, в котором я и скрываюсь.
Я благодарю Господа за то, что там никого нет, и, открыв кран, принимаюсь ожесточенно хлестать себя холодной водой.
Но меня заставляет прерваться девчачий смех и, чтобы не оказаться пойманной врасплох, я суетливо выключаю воду и прячусь в кабинке.
Мое дыхание шумное и прерывистое, и мне приходится прикрыть рот ладонью.
А когда я узнаю голоса, холодок скатывается по моему позвоночнику капелькой пота.
— Ой, да пошла она! С нами потусить – нет, а среди мажоров – аж с ночевкой, фу блин, пиздаболка, бесит, не могу, — раздраженно огрызается Леся.
— Сама сначала: ой, я не такая, я жду трамвая, мне это не надо, эти мажоры больные ублюдки, я приехала, чтобы учиться, а сама не хуже шалавы ноги раздвигает, — фыркает она, и я слышу шорох, после чего кто-то открывает кран и шум воды позволяет мне перевести дыхание.
В груди становится так больно, что я не могу сделать вдоха. Горло схватывает горечь подступающих слез.
Мне не нужно даже слышать имени, я и так понимаю о ком идет речь.
Я тяжело сглатываю, но легче не становится.
— Ну ты как-то жестко реагируешь, Лесь, ну подумаешь, не сообщила нам, к тому же секса-то там не было, она говорила, что только терлась об него…
— Ой, да я тебя умоляю, — вставляет Марина. — Ты свечку держала? В душе, голые… по-любому она ему дала.
— Ну Багирову грех не дать, — едко подмечает Леся, а у меня тошнота подступает к горлу. Особенно когда я слышу… — Надо бы ему намекнуть, как грамотно моя подруженька выставила его лохом. Откроем глаза парню, а там и закончится лафа Самойловой.
Глаза жжет, и передо мной все становится мутным.
— Блин, девчонки, ну вы чего? — стонет Ира. — Я же по секрету вам рассказала, не выдавайте меня.
— Ты уж прости, Ир, — ерничает Худякова. — Но я с этой подстилкой мажорской больше общаться не собираюсь, пусть хоть по кругу ее пустят. Что вообще она о себе возомнила? Думает, я бегать за ней буду? Идиотка.
— Да уж, — поддакивает Марина. — Быстро она почувствовала себя коронованной элитой.
