Жестокие игры в любовь

Расспрашивали подробности, выясняли приметы нападавших, составляли протокол. Потом — позвали на перевязку.

Раны под бинтами опять болели, хоть и не так сильно, как в первые часы. Терпеть можно, думала Мика, заходя в процедурную, посреди которой возвышался металлический стол, покрытый клеенкой и одноразовой простыней. Над столом — круглая лампа, как в операционной.

— Ложись, — велела одна из медсестер. Мика вытянулась на столе, подрагивая от холода, пока та мыла руки, придвигала манипуляционный столик с инструментами, надевала перчатки.

"Затем к Мике подошёл медбрат и пристегнул её к столу ремнями.

— Зачем это? — сразу встревожилась она.

— Просто фиксируем, чтобы случайно не дернулась в самый неподходящий момент.

Когда медсестра срезала и убрала бинты, присохшие к ранам, Мика ещё держалась, закусывая от боли губу. Но когда та взяла большими щипцами тампон и, окунув его в насыщенный раствор марганцовки, принялась им сдирать с руки струп, Мика взвыла во весь голос, извиваясь под тугими ремнями.

В какой-то момент Мика почувствовала, что сознание отключается. В глазах потемнело и поплыло. Но медбрат тут же подсунул ей к носу ватку с нашатырём, не давая забыться.

Эта экзекуция длилась не дольше десяти минут, но Мике она показалась бесконечной пыткой. Рука и левая сторона шеи так и полыхали.

— Скажи своим, чтобы купили Воскопран. Раневые салфетки с левомеколем. Они заживляют хорошо и не дают развиться инфекции.

Мика кивнула и, шатаясь, побрела на дрожащих ногах в палату.

Своим — кому она скажет и как? Допустим, попросит у кого-нибудь телефон. Но кому ей звонить?

Матери? Она разохается и бабушке всё выложит. Даже если её попросить, всё равно выложит. А бабушка, совсем не подготовленная, от такой новости может… Нет-нет. Впрочем, и матери можно не всё рассказывать.

Мика решила, что немного придёт в себя после перевязки, от которой до сих пор трясло, а там уж подумает, как связаться с матерью и что ей сказать.

А незадолго до обеда к ней пришёл Лёша. Заглянул в палату, увидел её, с минуту стоял, остолбенев в дверях, но потом ринулся с таким лицом, будто его разрывает от жалости.

Сразу вспомнились перешёптывания медсестёр, и в голову хлынули мысли, которые она упорно отгоняла. Почему он так смотрит? Неужели всё настолько ужасно? Она теперь… уродлива?

В ожоговом отделении не было зеркал, так что даже взглянуть, что с лицом, она не могла.