Жестокие игры в любовь

Учителям? Один раз она уже пожаловалась классной, та заявилась к ним домой, но в итоге он же Мику и выставил лгуньей. И что самое ужасное — мать подтвердила его слова! И когда он потом наказывал её за это — молчала. Позже, конечно, извинялась, оправдывалась, мол, так лучше, иначе бы вмешалась соцзащита и Мику отправили бы в детский дом.

После визита классной Герман Борисович на неделю лишил Мику ужина, заставляя при этом сидеть с ними за одним столом. И матери строго запретил подкармливать её тайком. Впрочем, вечерами ей почти и не хотелось есть, скорее было противно смотреть, как ест он.

Некому жаловаться, не к кому обратиться за помощью. И сбежать некуда, хотя…

Тогда она и вспомнила про бабку. Мать, конечно, от неё открестилась и ни разу не навестила с тех пор, как вышла замуж, но Мика как-то наведывалась к ней. Поздравляла то ли с Новым годом, то ли с днём рождения, уже и не вспомнить. Но хорошо помнилось, что старуха за порог, конечно, впустила, но в дом не провела, чаю не предложила… И пусть, всё равно хуже, чем с отчимом, не будет.

* * *Утром Борис Германович сам к ней заявился. Она, уже полностью собравшись в школу, как раз наносила тональный крем на проступивший в углу рта синяк.

Отчим распахнул дверь, встал на пороге, оглядел комнату по-хозяйски. Мика, вздрогнув, замерла в напряжении.

— Всё прихорашиваешься, шал… — наткнувшись на её тяжёлый взгляд, почему-то недоговорил.

Затем прошёл к шкафу, раздвинул створки.

— Бардак, — процедил он, заметив на самой нижней полке небрежно брошенный ворох одежды.

Джинсы, кофта, футболка. В этом Мика ходила накануне, но после вчерашней экзекуции просто сунула всё комом.

— Стыдно… — отчим повернулся к ней, вперившись взглядом. — Как стыдно, Микаэла, быть такой грязнулей.

Одна рука его была перевязана. Вчерашний укус, вспомнила Мика. Мало тебе, изверг! Вообще бы тебе руки оторвать, чтоб никого больше не тронул!

Чуть согнув в локте, он держал раненую руку навесу. Берёг, не утруждал. Зато второй рукой Борис Германович орудовал вовсю, продолжая шарить по полкам.

Рылся в её нижнем белье, сложенном аккуратными стопочками, носках, футболках, теперь уже и в самом деле наводя там беспорядок. Зачем — она не понимала, но спрашивать и вообще с ним разговаривать не хотелось.

Она и так видела, что отчим просто искал повод прицепиться. А ещё ей казалось, что слова его имели скрытый подтекст. Нехороший какой-то подтекст. Даже гадкий. Эта мысль вызвала прилив омерзения. Её аж передёрнуло.