Жестокий. В уплату долга

Что такое, подонок, чего так разнервничался? Неужто совесть замучила? Хотя… Какая там совесть? Откуда ей взяться?

Затравленно смотрю в его тёмные глаза, потираю горящую щеку. И за это ты мне ответишь. Рано или поздно, гад.

– С сегодняшнего дня ты принята на работу. Поделишься этой радостью с Булатом.

– Ясно, – мой голос звучит приглушённо, потому что очень хочется плакать. Меня никто не бил. Никогда. И это, оказывается, ужасно обидно.

– Кстати, мой брат не прощает предательства. Поэтому если у вас будет всё серьёзно, и он узнает об этом… Он тебя на куски порвёт.

Я бы так сделал, и он сделает. Дальше я не буду тебе говорить, что делать. Сама, Злата. Даю тебе пару месяцев, чтобы окрутила его. Одно условие – до свадьбы ты с ним не трахаешься.

– Но… А если вдруг он захочет… – вырывается у меня, на что Басаев реагирует довольно странно. Дергается ко мне, я от испуга шагаю назад, и он настигает меня у стены.

– Я сказал: нет! Или тебе повторить?

– Не надо, – мотаю головой, потому что ещё одной пощёчины не хочу.

Больно рука у него тяжёлая.

– Сюда будешь являться раз в два-три дня. Скажешь Булату, что убираешься на втором этаже. Ни с кем здесь не общаешься, никого не знаешь. Ты пай-девочка. Милая, скромная, замечательная, вся такая из себя охуенная. Трудолюбивая, хоть и бедная, как Рапунцель.

Бедный… Вот откуда все комплексы. Ему никто сказки в детстве не читал.

– Золушка, – поправляю еле слышно и мгновенно наталкиваюсь на чёрную стену его взгляда.

– Да мне хоть Щелкунчик. Ты меня поняла.

– А что на втором этаже? – спрашиваю неуверенно и прежде, чем он снова начнёт орать и угрожать, поясняю: – Вдруг Булат спросит… Он же вроде бывает в твоём клубе.

– Умница, красивая. Соображаешь. На втором этаже закрытые помещения. Склады и прочая требуха.

Молчим. Мои мысли мечутся в голове в жуткой панике. Что будет, когда Имран поймёт, что всё это время Булат обо всём знал, а я молчала? Точно кишки выпустит… Сказать? Но тогда меня прибьёт Шамаев. Что делать-то теперь?!

И я чётко понимаю, что с этой минуты моё спасение в моих руках.

Что там Егор сказал? Я не смогу играть в их игры? Ещё как смогу. Потому что выхода у меня нет. Антон, на радость своей мамаше, уже позабыл, что у него была жена. А Егор ничем не лучше братьев, и к нему я обращусь только в самую последнюю очередь. Если припечёт сильнее некуда. Получается, у меня есть только я.

– Я могу идти? – голос хрипнет от подступающей истерики, мне срочно нужно пореветь в каком-нибудь закоулке.