Живые и взрослые

Зачем звонил, на самом-то деле?

— А знаешь, мне в «Приморском» больше всего понравилось, как ты говорил о том, что мы — в начале новой эпохи, что всё зло, поднятое войной, скоро должно уйти, и тогда мы, живые и мертвые, будем жить совсем иначе. Помнишь?

Володя кивает. Он помнит — и ему немножко стыдно за эти воспоминания. И немножко грустно, что теперь он не верит в новую эпоху и чудесные перемены.

— Это все ерунда, — говорит он, — неважно, что я говорил. Мы просто были молодые и были влюблены друг в друга. Вот это и была наша новая эпоха — персональная, только для меня и для тебя.

— И для Марины, — говорит Наташа.

— И для Марины, — соглашается Володя.

— А со своего Белого моря она нам позвонить может? — спрашивает он.

— Откуда? — удивляется Наташа. — Она же в походе! Где они телефон возьмут? Разве что в поселке каком-нибудь, да и то вряд ли. Телеграмму пошлет в лучшем случае, но мы вроде об этом не договаривались.

— А у них нет, я не знаю, рации какой-нибудь?

— Ты что? — смеется Наташа. — Откуда у школьников рация? Да что ты так разволновался?

Сказать? Нет, не надо.

Только зря будет нервничать — тем более и связаться никак нельзя. Изо всех сил Володя улыбается, отвечает: «Просто соскучился», — и понимает, что Наташку он никогда не обманет, пятнадцать лет вместе, знает как облупленного.

Вот сидит напротив, в синем мертвом платье, каштановые волосы рассыпались по плечам, улыбается своей улыбкой — лукавой, ироничной, чуть грустной. Смотрит на него и видит насквозь.

Володя отводит глаза, наливает вино в бокалы.

— Хорошее вино, — говорит он, с видом знатока рассматривая бутылку.

Только вечером, лежа в постели и обнимая спящую жену, Володя сложит два плюс два и поймет, что мама Гоши исчезла именно там, куда сейчас отправилась его дочь.

«Я идиот», — с прозрачной ясностью подумает он. Сообрази я чуть раньше, я бы ее не отпустил.

Сон снимет как рукой. Станет холодно, холодно до дрожи. Он пойдет на кухню, нальет мертвого коньяку прямо в чашку, выпьет до дна — но дрожь не уймется.

Он будет сидеть, смотреть, как светлеют за окном контуры новостроек, и думать: «Позвонить Коле? Спросить — что он знает? Что указало на Марину? Кто упомянул ее? В каком документе, докладе, донесении? Можно ли сделать хоть что-то?» А под утро тихонько прокрадется в спальню, ляжет рядом с Наташей, обнимет ее и заснет — словно провалится в бездонную темную пропасть без сновидений.

Но это будет потом. А сейчас Наташа говорит, улыбаясь:

— Давай выпьем за нее.