А в лес я больше – ни ногой!
– Не реви, парень, – вмешался больной с соседней кровати. – Ещё поделают уколы с месячишко да отправят домой. Вырастешь – спасибо скажешь, что тебя от верной смерти спасли.
Он успокаивающе подмигнул парнишкам и тяжело закашлялся:
– Вот меня теперь вряд ли кто вылечит.
Тимошка подал мужчине стакан воды и погладил его рукой по плечу.
– Дай, Господи, и ты поправишься, дяденька, вот увидишь. Верно тебе говорю.
– Ишь ты, лекарёк какой выискался.
Мужик пристально посмотрел на мальчугана и удивлённо хмыкнул:
– А ведь меня и впрямь отпустило, когда ты меня пожалел.
Рука у тебя, видать, лёгкая, – похвалил он Тимофея. – Быть тебе доктором.
– Я буду, обязательно буду, дяденька.
Тимошка ещё немного посидел с Кирькой, рассказал, как ему жилось в докторском доме, и про лотерею-аллегри не забыл. Промолчал только про свой выигрыш. Ни к чему дразнить Кирьку, им с тёткой Маней да вечно пьяным отцом и так несладко живётся.
На улице Тимка опустился на уже знакомую ему лавочку рядом с Яковом Силычем.
– Дядя Яков, ты ведь тоже доктор?
– Можно и так сказать. Не дотянул я маленько до доктора. Из деревенских я, самоучкой при госпитале выучился на фельдшера. А фельдшер, брат, это первый человек после доктора.
Тимошка с уважением посмотрел на пожилого мужчину.
– Дядя Яков, расскажи мне про холеру.
Мужчина задумался."
"– Про холеру? Про эту напасть можно много всего вспомнить. Сейчас-то доктора лучше научились помогать больным, а вот когда я мальчонкой был, то в России и холерные бунты случались.
Про самый страшный бунт мне моя бабка рассказывала. Стряслось это при царе Николае Первом. Лето в тот год было жаркое, и, может быть, какая-нибудь падаль в воду попала, а люди ту воду попили. И пошла гулять по Петербургу смертушка с косой. Что ни день – полон город покойников. Царь учредил холерные бараки и распорядился туда заболевших свозить, а народишко по серости своей принялся роптать. Мол, врачи там больных не лекарством, а отравой поят.
Долго ли надо человеку виноватых искать, когда ему горе глаза застит. Вот горожане и принялись бунтовать. В одну больницу ворвались, врачей из окон повыкидывали да пошли в другую, около Сенной площади.
Тимошка охнул и сжал руку фельдшера:
– Дядя Яша, а Петра Сергеевича из окна не выбросят?
– Не выбросят, – уверенно сказал собеседник, – теперь народ грамотный стал. Хотя, конечно, всякое бывает. Доложили, значит, вельможи царю про это безобразие.
