Жнецы Страданий (СИ)

Хотелось сказать что-то ласковое, утешающее, но она не знала таких слов, какими можно утешить в потере любимого человека, поэтому молчала, безмолвно глотая слезы и всхлипы. Жалко было обоих. Но отчего-то именно по живому Тамиру, а не по умершей Айлише горше всего страдало сердце.

— Нельзя так, чтобы ее — раздетую, в мертвецкой… ножами резали…

Голос его охрип до свистящего шепота:

Лесана кивнула, соглашаясь, и робко напомнила:

— Смотритель Нэд… резы…

— ПЛЕВАЛ я на него! — яростно проорал молодой колдун.

Ученица Клесха испуганно повисла у него не плече:

— Плевал я на него, — уже спокойнее повторил парень.

 — Ее похоронить надо, чтобы все по-людски. А он, ежели хочет, так, когда сам загнется, себя может целителям на вразумление завещать. Ее не дам.

— Так что делать-то станем? — жалобно спросила Лесана, и только тут он заметил, какое у нее заплаканное, опухшее от слез лицо и сколько боли в глазах.

— Не знаю. Буду думать. Вечером приду, скажу.

Девушка кивнула и направилась к выходу,

— А? — она поспешно обернулась.

— Почему? — его голос дрожал.

Послушница подавила рвущееся из груди рыдание, подошла к нему — такому потерянному, такому взрослому, опустилась рядом на колени и ответила:

— Тамир, иногда кажется, будто мир вокруг мертв. А на самом деле мертвы мы сами. Все вокруг живое. Только у нас в душе что-то замирает и будто не может пробудиться. Что-то умерло в ней. Наверняка тому были причины. Но все они жили только в ее сердце. Ты ни в чем не виноват…

Ей хотелось крикнуть ему в лицо, что виновата только она — Лесана! Ведь это она — девка, ей следовало болтать с подругой по душам, плакаться о бедах.

А она, дура, все всегда держала внутри, не пуская тихую лекарку в свои горести. И та, разбившись об эту ледяную стену, сама стала молчаливой, угрюмой и такой же одинокой.

Невысказанная, неразделенная боль, вот что ее убило. А какая боль — кто же теперь узнает. Видать, сильная. Сильнее жизни, сильнее любви.

Слезы катились по лицу, когда Лесана шла к себе в покойчик. И девушка знала, от острого, гложущего нутро чувства вины не избавиться ей уже никогда.

Креффы поднимались на верхние ярусы в покои Нэда в тишине.

Грозу предчувствовал каждый, но никому не хотелось навлечь на себя первые молнии. Глава Цитадели на расправу был скор, жесток и сметлив. Под горячую руку перепасть могло и правым, и виноватым, и всем без разбору.

В зале рдел углями очаг, и широкие лавки манили присесть, но обережники остались стоять вдоль стен, словно нашкодившие выученики.