Про богомольную бабушку и твою маму, про братьев и сестер, про нравы…
– И возможности разночинцев, кухаркиных детей.
– Про заводы, на которых ты работал.
– Про то, как полюбил бабушку Марфу.
– Про Блокаду правду.
Они говорили и складывали в стопку на его коленях чистые общие тетради в коленкоровом переплете. Три пары глаз смотрели на него снизу вверх с надеждой и верой. В этот момент дедушка забыл, что внучки умеют ловко притворяться. Потому что их порыв соответствовал его чаяниям, его слабой и потому болезненной уверенности в способности быть полезным.
"
"– Книга, мемуары? – разволновался дедушка. И задал самый нелепый из вопросов: – Как ее назвать?
– Пережитое.
– Вся правда.
– Как это было.
– Без прикрас.
– Воспоминания и размышления, – сказала Таня.
Дедушке явно понравилось название, и он погладил Таню по голове. Соня и Маня мгновенно заревновали.
– Дедушка, вот тут на первой странице, – распахнула перед ним тетрадь Соня, – напиши: посвящается моим внучкам…
– И их потомкам, – добавила Маня.
Мемуары вытеснили устную антисоветскую крамолу дедушки. Он теперь, когда не писал, постоянно пребывал в обдумывании следующих глав. Погрузившись в прошлое, заново переживал давние события, вспоминал свои настроения и мысли, во многом ошибочные, как показала жизнь, но дорогие сердцу, а слово «размышления» в названии мемуаров позволяло ему критиковать себя с той степенью снисходительной беспощадности, с которой старики ругают себя молодых.
Он будет писать честно, излагать факты без прикрас, потому что это будет исповедь, а на исповеди не врут.
Когда выйдут мемуары Жукова «Воспоминания и размышления», Камышин не станет менять название. Каждый имеет право на личные воспоминания и размышления, будь он маршал или рядовой.
При жизни Камышина его тетрадок никто не читал. Он хотел закончить и уж потом отдать на суд.
Не успеет закончить, умрет. Тихо, ночью, привалившись к плечу Марфы.
Она проснется от того, что исчезло тепло мужа – ее оберег, ее защита, ее постриг и смысл жизни.
Не успев спросонья испугаться, впервые назовет его по имени:
– Александр Павлович, вы что энта? Александр… Саша! Сашенька!
И потом на поминках будет твердить:
– Уж как просил меня! Как просил по имени его величать. А я! Дурная баба! Только холодного правильно назвала.
Про тетрадки попросту забыли, очень переживали за Марфу, враз постаревшую, обессилевшую. Ей было за восемьдесят, когда умер девяносточетырехлетний муж.
