Зима была холодной (СИ)

На все обеспокоенные вопросы прихожан он отвечал, что это — лишь лёгкая простуда, но, стоило поравняться с ним Алексис и Киллиану, как глубоко внутри, в голубых глазах вспыхнули искры, дрогнули плечи.

— Рада вас видеть в добром здравии, — суше, чем следовало, поздоровалась Алексис, проходя внутрь.

— Нам надо поговорить после службы, — вздохнул Киллиан, пытаясь поймать ускользающий взгляд брата. Но тот не смог посмотреть на него, только кивнул и натянул улыбку, приветствуя шедших следом Дженкинсов.

Сегодня Алексис казалось, что служба тянется бесконечно.

Колум говорил о прощении. О том, что пути Господни неисповедимы, а наше дело — принимать близких со всеми их достоинствами и недостатками. Алексис с трудом сдерживалась от того, чтобы не фыркнуть, прекрасно понимая, кому предназначаются эти слова. Едва служба подошла к концу, как она вылетела на улицу одной из первых, сославшись на то, что надо ехать в кафе Эммы и помогать ей с угощением. Едва их повозка покатилась в сторону города, как Киллиан решительно подошёл к брату и, кивнув стоявшим рядом прихожанам, с нажимом произнёс:

— Мне крайне неловко отнимать у вас отца МакРайана, но мне необходимо побеседовать с ним наедине.

Уверен, вы простите меня.

Все с готовностью закивали: ну, конечно! О чём же ещё может говорить младший МакРайан с братом, как не о будущей свадьбе. Вскоре двор перед церковью опустел, и Колум, закрыв дверь в церковь, быстрым шагом поспешил к своему дому. Не оглядываясь, — он знал, что брат идёт следом.

И Киллиан действительно шёл, стискивая кулаки, чувствуя, как с каждым шагом внутри растёт злость — Колум вёл себя так, будто это он, Киллиан виноват во всём! Подходя к крыльцу, он с трудом сдерживался, оглядываясь по сторонам — не видит ли кто, не станет ли случайным свидетелем.

Дверь распахнулась, хлопнула по стене, и Колум влетел внутрь, проходя дальше, не останавливаясь. Киллиан зашёл за ним, закрыл дверь и замер, скрестив руки на груди.

— Так и будешь молчать? — Колум не оборачивался, и Киллиан заговорил первым.

— А что мне тебе сказать? — глухо проговорил Колум, тяжело опираясь о каминную полку. — Моя тайна накрыла меня, будто могильной плитой припечатала. И расхлёбывать всё мне одному.

— Что расхлёбывать? — тихо спросил Киллиан, делая шаг навстречу. — Алексис никому ничего не расскажет, я уверен, и…

— Ты сам знаешь, что я не об этом! — воскликнул Колум, обернувшись. В его глазах плескалась мука, лицо исказила гримаса боли.