Зима была холодной (СИ)

Потом Киллиан кивнул сам себе, словно соглашаясь с чем-то, и решительно проговорил:

— Спасибо за то, что заштопали. У вас лёгкая рука.

— Надеюсь, вы больше не будете ловить пули плечами, — слабо улыбнулась Алексис.

Киллиан усмехнулся и вдруг, резко наклонившись, поцеловал её. Опешив, Алексис застыла, позволяя его жестким губам сминать её губы, в то время как горячая рука легла на талию, прижимая к себе. Он впивался в неё решительно, крепко, лишая воздуха, заставляя голову кружиться, а сердце сходить с ума, бешено колотясь о грудную клетку.

По телу разлилось тепло, от затылка до кончиков пальцев на ногах, и Алексис почувствовала, как слабеет, почти желает ответить, поддаться. Собрав всю волю в кулак, она резко оттолкнула Киллиана от себя и, замахнувшись, отвесила звонкую пощёчину.

— Что вы себе позволяете?! — выкрикнула она, тяжело дыша. Щёки пламенели, волосы растрепались, окружая голову светлым ореолом, а приоткрытые губы ярко алели, вызывая желание снова припасть к ним.

— Говорю вам спасибо, — небрежно пожал плечом Киллиан.

— Убирайтесь! — прошипела Алексис, делая шаг вперёд и вынуждая его спуститься с лестницы. — Неужели вы решили, что я… что со мной… Неужели я произвожу впечатление особы, которая…

Она задохнулась от возмущения, не в силах даже озвучить пришедшие на ум сравнения. Киллиан уже был в седле, и теперь смотрел на неё внимательно, словно впитывал каждую чёрточку разгневанного образа.

— Приношу извинения, если обидел вас, — произнёс он наконец, хотя в голосе его не было и капли раскаяния. Напротив, в глазах плясали искры веселья, сводя на нет все попытки извиниться.

— Да вы уедете наконец?! — взвизгнула Алексис, чуть подпрыгнув на месте. Киллиан не удержался, широко улыбнулся и приложил два пальца к полям шляпы.

Лошадь коротко заржала и, повинуясь руке всадника, развернулась и потрусила по дорожке, разбрасывая комья жирной чёрной земли.

Алексис стояла и следила, пока Киллиан не скрылся за поворотом. Потом медленно пошатнулась и тяжело оперлась о перила на крыльце. Её до сих пор трясло, мелкой противной дрожью. Внутри бурлило возмущение. На Киллиана, что решил, будто может так с ней обращаться; на себя за то, что позволила ему так думать. Губы пульсировали, а кожа вокруг горела, поцарапанная колючей щетиной.