Значит, я умерла

Миссис Чен была едва ли не единственным человеком в мире, которому действительно было не все равно, есть в моем лице хоть капля румянца или нет. И вообще, жива я или давно протянула ноги, если уж на то пошло. Придираться для нее значило проявлять заботу, которой мне, сказать по правде, иногда так не хватало.

– А у вас есть? – спросила я.

– Конечно. – Миссис Чен открыла сумочку, вынула оттуда коробочку с цветами и корейскими иероглифами на крышке, открыла, окунула в румяна палец и мазнула меня им сначала по одной щеке, потом по другой.

 – Так-то лучше, – сказала она, втирая румяна мне в скулы. – Будь осторожна, когда пойдешь.

– Старайся лучше, не рискуй понапрасну. – И она похлопала меня по руке. – Хорошая ты девочка, но рисковая.

– Я вчера была у отца. Он точно не считает меня хорошей.

– Что, так прямо и сказал?

– Нет. Но мы поцапались.

– Капающая вода пронзает камень.

– Вот именно. Ты сильная. Цепкая. И ты пронзишь свой камень. Только будь осторожна.

– И еще: неприятности не ходят в одиночку, – предостерегла она меня.

 – Не забывай об этом.

На сайте «Диотимы» не было почтового адреса, но Адина Герштейн прислала мне его: Гринвич-Виллидж, угол Университетской площади и Двенадцатой улицы. Здание оказалось без привратника, так что я спокойно вошла, села в лифт и поднялась на седьмой этаж. Офис доктора Герштейн был отмечен табличкой на двери. Дом стоял на неухоженной стороне улицы, но офис оказался просторным, светлым, современным. На белых стенах висели репродукции Фриды Кало и Джорджии О’Киф в рамах.

В приемной, куда ни глянь, всюду цветущие растения в горшках. Но мне в глаза прежде всего бросился постер под названием «Две Фриды». Это был двойной автопортрет: в левой части художница была изображена в свадебном белом платье европейского покроя, справа – в пестром мексиканском костюме. Женщины держались за руки, и сердце у них как будто было общее, но вырезанное из женщины в белом. В руке она держала ножницы, на белую юбку капала кровь.

– Здравствуй, Дейрдре.

Как я рада, что ты приехала!

Я обернулась. Передо мной стояла та стройная темнокожая женщина, которую я видела на похоронах Каро. Правда, теперь ее косы были не убраны в прическу, а небрежно сколоты на затылке, но это не делало ее менее элегантной.

– Спасибо, что сразу согласились принять меня, доктор Герштейн.

– Адина. Доктор я только для моих пациентов. – Она провела меня в кабинет и указала на плюшевое кресло: – Пожалуйста, садись.