Значит, я умерла

Поездка до Митте заняла пятнадцать минут. Я снова увидел Бранденбургские ворота – на этот раз в ярком вечернем освещении, то есть такими, какими я их помнил, – прокатился по роскошной Унтер-ден-Линден. Оттуда водитель свернул направо, на Фридрихштрассе, и еще раз направо, на Беренштрассе, где внезапно остановился у какого-то переулка.

– Приехали, сэр, – повторил парень. Помощи от него ждать не приходилось. Я вышел из машины.

Если на улице было, скажем так, темновато, то вход в проулок и вовсе зиял отталкивающей чернотой.

В дальнем конце проулка мерцала звездочка, и я пошел прямо на нее. Подойдя ближе, увидел, что это фонарь горит над разгрузочной площадкой какого-то магазина, в тот момент пустой. Пройдя площадку насквозь, я увидел слева другой проулок, плотно заставленный красными и синими баками для мусора. Если Клаус задумал меня убить и избавиться от трупа, то лучшего места, чем это, и желать нечего. Я глубоко вдохнул – мой нос немедленно дал мне понять, что напрасно – и двинулся вперед.

Проулок с мусорными баками упирался в железную дверь, над которой горели две лампочки. На стене рядом была кнопка звонка, без надписи. Я нажал на нее и стал ждать. Скоро внутри зажужжало; я толкнул дверь, она распахнулась.

Внутри было почти то же, что и снаружи. Раздвинув черные бархатные занавеси, я оказался в плохо освещенной комнате. За деревянной стойкой стояли двое.

– Я ужинаю здесь с Клаусом фон Штромом, – по-английски объявил я.

– Лестница направо, – ответил один из двоих.

 – Он вас ждет.

Клаус ждал меня, сидя на красной бархатной банкетке. При моем приближении он широко улыбнулся, встал и пожал мне руку.

– Мой дорогой Тео, сколько лет, сколько зим… Как приятно видеть тебя в отличной форме! – Он пригасил улыбку. – Позволь мне выразить тебе глубочайшие соболезнования по поводу смерти твоей жены. Я видел ее всего раз, на вашей свадьбе, но помню, что она была прелестная женщина.

Я разглядывал его, пока мы садились за стол в уголке ресторанного зала, куда как будто даже не проникал общий шум.

Насколько я знал, Клаус был самым близким другом моего отца. Почти ровесники – обоим слегка за семьдесят – и полные противоположности внешне: отец – балагур и живчик, Клаус, напротив, молчаливый, себе на уме, бывший офицер Штази; оба были закоренелыми негодяями внутри.

– Как ты узнал, где я остановился? – спросил я.

– Тео, брось. Должны же и у меня быть свои маленькие тайны.