Однако не всегда получалось. Особенно выводили ее из себя надменные манеры рыжеволосой Аллы Дмитриевны.
Как-то раз, заметив Тима, копошащегося около дивана, Алла Дмитриевна обратилась к Наташе:
– Будьте добры, уберите ребенка с ковра. Он имеет большую ценность в глазах Евгении Генриховны.
«Имеет большую ценность… в глазах…» – передразнила про себя Наташа странную, какую-то книжную фразу госпожи Бобровой, а вслух заметила:
– Вы думаете, ребенок может его испортить?
– Ну, не знаю, – брезгливо повела плечами Алла Дмитриевна.
– Вдруг описается, или его стошнит, или еще что-нибудь подобное… Вам лучше знать своего сына.
От этой брезгливости, от интонации, как будто речь шла о противном насекомом, Наташу охватило бешенство. Но она сдержалась.
– Мой ребенок, – с еле сдерживаемой ненавистью сказала она, глядя в холодные зеленые глаза, – писает и какает исключительно в отведенном для этого месте, причем с полутора лет. А стошнить его может…
«Стоп!» – сказал внутренний голос. «Не сметь!» – прикрикнул внутренний голос.
«Закончи фразу иначе!» – рявкнул внутренний голос. Но было поздно.
– Исключительно от вас, – закончила фразу Наташа, не слушая его разумных советов. И присела рядом с Тимкой собирать пирамиду из кубиков.
– Вы дурно воспитаны, моя дорогая, – раздался спустя некоторое время спокойный, высокомерный голос. – Будем надеяться, это ненадолго.
Что хотела сказать последней фразой Алла Дмитриевна, Наташа не знала и не хотела знать. Но теперь, после неприятного инцидента, присутствие Аллы Дмитриевны в комнате заставляло Наташу слегка поеживаться, как если бы в ней была открыта форточка.
А вот от подруги Аллы Дмитриевны, проводившей в особняке Гольц много времени, становилось жарко. Наташа так до конца и не уяснила себе статус Елены Семеновны, которая чувствовала себя здесь, по всей видимости, очень свободно, но всегда старалась исчезнуть до прихода Евгении Генриховны. Полная блондинка с короткой стильной стрижкой, она была представлена Наташе Игорем Сергеевичем как подруга семьи.
Со временем стало ясно, что под семьей имеются в виду исключительно Бобровы – со всеми остальными, включая Эдика, Елена Семеновна почти не общалась. Как-то раз, проходя мимо комнаты младшего братца, как Наташа называла про себя Игоря Сергеевича, она услышала приглушенный женский смех. Все бы ничего – подумаешь, женщина смеется в доме! – но смех произвел на Наташу впечатление чего-то… несколько ненормального, что ли.
