Золотое пепелище

Вот был Чередников счастлив до такой степени, что даже не поинтересовался у отца, что же его связывало с Каяшевой и Шаркози кроме этого фото. Впрочем, какая разница…

Однако ощущение счастья по прибытию в Москву развеялось, потому что вдруг выяснилось, что более личного счастья его, Чередникова, заботит смерть совершенно постороннего человека.

Хотя, казалось бы, с чего это вдруг? Если встать по ту сторону добра и зла, то справедливость-то восторжествовала. И убийца женщин, терзаясь муками совести, канул в Лету. Ворюга же пойман, понесет заслуженное наказание.

Таращась то на высотку, острой рыбьей костью втыкающуюся в небеса, то на огромный, хладнокровный серый мост, то на мутноватые воды Москвы-реки, равнодушно перемещавшиеся куда-то в сторону Оки, Саша маялся. И, сам того не ведая, пытался ответить на тот же вопрос, что и заслуженный, опытный опер и полковник Филатов: что толкнуло небезнадежного человека, который вполне мог вернуться в общество нормальных, порядочных то есть людей, в масляную пучину московских вод? Да еще имея при себе билет в теплые края, где – и это всем известно – за деньги можно выправить что угодно, хоть новую жизнь.

Что это? Стыд? Перед кем?! Ни семьи, ни жены, ни детей, ни, строго говоря, какого-то особого положения в социуме. Страх наказания? Ну не убивал Козырев, это же очевидно! И с учетом того, что парень явно шел не организатором, а исполнителем, «прицепом», к тому ж чистое происхождение и – скорее всего, за этим бы дело не стало – раскаяние, ходатайства коллектива, – ну сколько бы он получил? Смех.

Так зачем же… в воду? Мысли путались, какие-то глупые, а то и фантастические версии гуляли в утомленном мозгу, но ни одна не могла затмить того, что пришло в голову с самого начала.

– Вы совершенно правы, Шурик. Разумеется, имитация.

Чередников вздрогнул, очнулся, поднял глаза. Перед ним в непринужденной позе, опираясь на тяжелую трость, предстал Леонид Моисеевич Беленький собственной персоной, в летнем элегантном костюме, панаме, тень от которой, падая на его лицо, волшебным образом омолаживала старого адвоката лет на десять.

– Позволите? – он приподнял свою замечательную панаму и снова стал самим собой, престарелым Мефистофелем.

– Прошу, – проскрипел Чередников.

Приглашение прозвучало не особо радушно. Да и с чего бы, после перышкинских выкрутасов, с оговором того, кто уже не сможет оправдаться.