Золотое время

Длинноволосый и седобородый, он был одет в греческую хламиду, но, по персидскому обычаю, пользовался румянами.

— Радуйся, Меандр Афинский, — произнес он по-гречески и подставил Эверарду щеку для поцелуя.

Хотя от Креза и несло чесноком, патрульный, следуя указанию, коснулся щеки губами. Со стороны Креза это было очень любезно: таким образом он показал, что положение Меандра лишь слегка ниже его собственного.

— Радуйся, господин. Благодарю тебя за твою доброту.

— Эта уединенная трапеза не должна оскорбить тебя, — сказал бывший царь.

 — Я подумал… — он замялся, — я всегда считал, что состою в близком родстве с греками, и мы могли бы поговорить о серьезных вещах…

— Мой господин оказывает мне слишком большую честь.

После положенных церемоний они наконец приступили к еде. Эверард разразился заранее приготовленной байкой о своих путешествиях; время от времени Крез озадачивал его каким-нибудь неожиданным вопросом, но патрульный быстро научился избегать опасных тем.

— Воистину, времена меняются, и тебе посчастливилось прибыть сюда на заре новой эпохи, — сказал Крез. — Никогда еще мир не знал более славного царя, чем… — И так далее, и тому подобное. Все это явно предназначалось для ушей слуг, бывших одновременно царскими шпионами, хотя в данном случае Крез не грешил против истины.

— Сами боги удостоили нашего царя своим покровительством, — продолжал Крез. — Если бы я знал, как благоволят они к нему — я хочу сказать, знай я, что это правда, а не сказки, — никогда не посмел бы я встать у него на пути.

Сомнений быть не может, он — избранник богов.

Эверард, демонстрируя свое греческое происхождение, разбавлял вино водой, сожалея, что не выбрал какой-нибудь другой, менее воздержанный народ.

— А что это за история, мой господин? — поинтересовался он. — Я знал только, что Великий Царь — сын Камбиза, который владел этой провинцией и был вассалом Астиага Мидийского. А что еще?

Крез наклонился вперед.

Его глаза, в которых отражалось дрожащее пламя светильников, приобрели удивительное выражение, называвшееся когда-то дионисийским и давно позабытое ко временам Эверарда: в них читались ужас и восторг одновременно.

— Слушай и расскажи об этом своим соотечественникам, — начал он. — Астиаг выдал свою дочь Мандану за Камбиза, ибо он знал, что персам не по душе его тяжкое иго, и хотел связать их вождей со своим родом. Но Камбиз заболел и ослаб.