Золотое время

Ему видны были громадные башни города, устремленные в небо, на их выступах белел снег, они сияли мириадами окон, а выше, в дыму, мелькали огоньки самолетов.

Он сказал, отвечая голосу:

— Я в Нью-Йорке. Сейчас зима, и я иду домой.

— Хорошо. А теперь — год. Какой сейчас год, Феннвей?

— Я устал, — сказал он. — Я хочу спать.

Он неуверенно сказал:

— Год, когда я родился, год, когда я женился, год, когда у меня родился сын. Тот год, этот год… Я не… Да, 1987.

Он устал. Голос начал ослабевать, спасительная тьма усиливалась.

— Цитадель? — Какая-то струна внутри дрогнула от прикосновения этого слова, струна страха, обреченности и отчаяния.

— Может быть, этого не случится, — пробормотал он. — Может быть, они ошиблись. Цитадель… Я не могу думать о Цитадели. Дайте поспать!

И он дал себе упасть в объятия тьмы. Откуда-то издали он услышал голос, называющий его имя, и другой голос, который предупредил:

— Осторожнее, не принуждай его. Ты же знаешь, как это опасно…

На мгновение ему почудилось, будто он видит их лица, громадные, колеблющиеся в пустоте, что была над ним.

Бородатые, светлые и ненавистные лица мучителей. Ему показалось, будто он слышит голос, который сказал со сдерживаемым торжеством:

— Еще раз. Еще раз — и он вспомнит.

Затем все пропало: и видение, и звук, и любое другое ощущение. Был только сон, глубокий-глубокий, была ночь безмолвия и забвения.

Дневной свет. Узкий луч света, красный, скорее ржаво-красный, на каменном полу. Он долго лежал, глядя на свет, не понимая, откуда он, не понимая ничего.

Голова у него была тяжелая, будто тележка с железным ломом.

Он был заперт в крохотной каменной каморке. Было очень тихо. И, если не считать одного-единственного луча света, — темно. Он не мог вспомнить, видел ли он это место когда-либо раньше. Он взглянул на светлый луч и принялся размышлять, и размышления эти были долгими и туманными.

Он думал, кто он, где он и почему.

Но они ушли за пределы воспоминаний. Он подумал, что это должно было испугать его.

Но нет, ничуть, он был растерян, обеспокоен, но не испуган. Не сильно испуган.

И вдруг он что-то вспомнил, дрожа и покрываясь холодным потом. Смутные, разбитые образы закружились в его мозгу, слишком бесформенные, чтобы их ухватить. И он закричал:

— Я не могу вспомнить!

Крик этот был всего лишь негромким стоном. Он глухо отразился от камня, эхо было тяжелым, похожим на смех.

Он оглядел себя. Он увидел свои ноги, обутые в сандалии из сыромятной кожи.