А что сказать-то?
— Верю! — вдруг заорал Аспид из задних рядов.
— Верю! — закричал Сабля. — Встань, командир.
— Верить командиру! — заорал младший сержант Швайко.
— Дать командиру месяц, дать ему два и три. Дать, сколько ему надо, — кричит матерый спецназина Раствор.
— Верим, — подхватил батальон. — Встань, командир.
— Спасибо, братья. — Встал Зубров. Салымон ему шлем подает, грязь рукавом счищает. И решил Салымон, что и батальону надо у командира прощения просить. Не знал Салымон за что, но знал, что надо.
Развернулся, воздуха набрал да как рявкнет:
— Батальон! Шлемы — ДОЛОЙ! Слушай — НА КОЛЕНИ!
Глянул Зубров на обнаженные головы, на Салымона, на коленях стоящего, и сказал слова, о смысле которых всю ночь потом спорили в вагонах:
— С этого момента не будет над вами власти выше, чем моя.
Майор Федор Брусникин за свою жизнь видел много всяких телеграмм, радиограмм, шифрограмм. Чем выше становилось его мастерство радиста и шифровальщика, тем выше его поднимали, тем интереснее становилась его работа.
А когда поднялся он на уровень правительственной связи, работа его стала совсем интересной. Читаешь газетки, радио слушаешь, смотришь вечерами информационную программу «Время», а поутру на работу идешь, расшифровываешь-зашифровываешь, и выходит, что в жизни настоящей все обстоит не совсем так, как в газетах пишут. Жутко интересно Феде на свете жить. Идет он по улице и знает, что прут ему навстречу миллионы слепых людей, а он, в числе очень немногих, — зрячий.
Чудо — не служба. Начал понемногу разбираться, кто есть кто, кто с кем в каких отношениях. Расшифрует-зашифрует телеграмму-другую, и добавляется к его умственной картотеке. Так и горит душа однажды взять и написать книжонку обо всем слышанном. Ему и записывать даже те шифровки не надо: иногда такое попадается, что и хотел бы забыть, да не забудешь до конца жизни. Правда, тут одно обстоятельство ему мешало: для того чтоб книгу о советских неутешительных секретах написать, надо было прежде всего сбежать за рубеж.
И не хотелось, и виделось иногда во снах: посылают его за рубеж шифровать правительственные секреты, а он возьми да и сорвись! То-то шуму будет на весь мир. Знал, конечно, Федя Брусникин, что никогда никуда не убежит и книгу не напишет, просто иногда тревожила его мысль такая. А возникала такая идея тем чаще, чем выше по служебным ступеням поднимался, чем большие тайны через его руки проходили.
