Золотой эшелон

Что тому снаряду хлипкий вертолетик, пусть даже бронированный? Много ли той брони? Против пуль автоматных спасет. Против осколков. А тут снаряд бронебойный. Противотанковый. Коснулся трассер вертолета. Тряхнуло вертолет так, что лопасти винтов рубанули кабину. Тряхануло так, что в турбинах двигателей сорвало лопатки и бисером небо изукрасило. Тряхануло вертолет так, что там, где он был, вдруг оказался рой мелких обломков в диком вращении в тумане и каплях несгоревшего топлива.

— Славненько, — сказал тоненький голосочек товарища Первого.

Танковая же пушка взахлеб выдала еще одну серию, теперь уже в пять выстрелов. Целил Сабля явно во второй боевой вертолет, но не попал. Вся серия трассеров рядом прошла, вреда ему не причинив, но зацепив слегка идущий следом транспортный Ми-8. Тут прямого попадания не было, и потому вертолет рассыпался не на мелкие, а на крупные куски, и люди, барахтающиеся в воздухе, были видны. Много. Это был вертолет с десантом. Эта серия выстрелов имела еще одно приятное последствие: Ми-24, в который Сабля не попал, резко дернул вправо, столкнувшись с идущим следом Ми-8.

Сабля стрелял еще. Был одиночный выстрел, потом серия из трех, снова одиночный и серия из пяти. Но больше он ни в кого не попал. Оставшиеся вертолеты рассыпались и, энергично маневрируя, ушли.

— Ай да Сабля! Ай молодец! Да я тебе персональных котлет нажарю. Сам сейчас зайчика в поле поймаю и… только очень, Сабля, не гордись. Хорошо стрелял, только куда бы ты попал, если бы товарищ Первый твое свиное рыло в правильное направление не развернул? Так я говорю, Оксана Александровна?

Не ответил на этот раз командный пункт.

Гордая — решили. А Оксана сидела в слезах на полу. Ей было стыдно и обидно. Ей было обидно за этих глупых мужчин, которых только угрозой расстрела можно повернуть в нужное направление. Ей было стыдно за себя, за свой тон и за свои угрозы. Ей было жаль тех людей на вертолетах, которых убили ее приказом. Ведь можно же было просто отогнать их огнем, не убивая! И вообще можно было миром договориться. Ее мучила досада и горькая обида, а еще подступила тошнота. То ли отравилась грибами лесными, которые сама и нашла у самых рельсов, и сама же готовила Зуброву. Странно, она-то этих грибов не ела. А может, отравилась она там, в зоне смерти? Или, может, прицепилась к ней неизвестная ранее хворь?

С тяжелым сердцем возвращался Зубров к разбитому эшелону. Дым увидели давно. На дым и ориентировались. Подъехали. Горит поле.