Золотой эшелон

Львовская колония — на Замковой горе, не сбежишь. Девки пробовали…

Тут Сонька вдруг разревелась, и все утихли.

— Ну ты чего, Сонь? Ты не плачь! Мы ж к тебе — со всем уважением!

— Знаю я ваше уважение! Жеребцы! В общем, так: это здесь у меня кликуха Пуфик. А в лагере знаете какая была? Вырви Глаз! Так вот, если кто из вас девчушку обидит — зуб даю, я свою кличку оправдаю! Один из вас, бандюг, нашелся — дитя от насилия спас, так вам теперь неймется?!

— Да ладно, Сонь, зачем нам та соплячка, если есть настоящие женщины? Мы тебя жалеем, ты нас жалеешь… А у сцыкух этих ни на кого жалости не хватает, кроме как на себя.

Сержант Березин прижал Соньку к себе, и она затихла.

Оксане было бы очень обидно слышать его слова, но, по счастью, она не слышала. Она проснулась только что и не сразу поняла, где находится. Колеса стучали и сбивали ее с толку. Мамочка, куда это меня везут? Тут она вспомнила, как в последний раз видела маму: и голоса было не узнать уже, и лица. Как жить без мамы — она не представляла.

На следующей остановке, под вечер уже, к командирскому купе направилась Любка с узелком.

— Товарищ полковник!

Зубров высунулся из окна.

— Выйдите, пожалуйста, разговор есть!

Это Зуброву вовсе не понравилось. Конечно, он знал, что в эшелон затесались проститутки, но пока они были на нелегальном положении — и не протестовал особенно. Хлопцам нужна забава, и пока этих девок было не видно, не слышно — он мог смотреть на них сквозь пальцы. А тут, похоже, его вызывают на то, чтоб он их заметил… Но не отступать же было.

— Товарищ полковник. Мы тут — ну, словом, все девочки — вещички собрали. Для малышки этой. А то ж она раздета вся. Ничего такого похабного, мы ж понимаем… Свитерки там, трусики, носки теплые. Верхнее она пускай лучше солдатское носит, чтоб эти кобели не кидались, а нижнее — вот. Вы уж не побрезгуйте, не обижайте девчонок. Они — от чистого сердца!

— Ну, спасибо. Как звать-то тебя?

Зубров внимательно на нее посмотрел, помолчал.

— Спасибо своим девочкам, Любка, скажи. Выручили. Я уж думал в портянки ее заворачивать. Жалеете, значит.

— Как не пожалеешь? Мы ее вчера видели — все ребрышки наружу и рот в крови. Оно ж еще дитя, за что ей наши беды! Вы уж за ней присмотрите, товарищ полковник! Мы тут на птичьих правах, а вы в случае чего защитите. Ну, я пошла.

— Иди, Любка. Не обижают вас?

— Не, ребята хорошие. До свиданья, командир.

Зубров приволок узел в купе.