Зов Лавкрафта (сборник) (СИ)

Усталость сразила наповал. Еще раз посмотрел на дверь, сомневаясь в ее надежности. Сама дверь и косяк были испачканы слизью, кровью и чешуей твари. На полу валялись отстреленные пальцы.

— Ты прости, мать, — сказал он, — что мы вот так… просто… тут такое творится… такое творится…

— А я знаю, — спокойно согласилась старуха, — знаю, что творится. С ума вы все посходили. Убиваете друг дружку почем зря. Шмотки пятнистые напялили, оружием обвешались. Скоро отец проснется, покажет вам…

Она говорила что-то еще, скрипела своим колючим голоском.

Грех не слушал, отполз к Вавилу, который растянулся у противоположной стены. Спал, склонив голову на плечо. Автомат лежал поперек груди, от мокрой одежды поднимался пар. Грех посмотрел на его раненную ногу. Штанина пропиталась кровью и гноем.

— Они, — бормотал Вавил во сне, — они внутри меня… внутри меня…

Грех прислонился к стене. Слипающимися глазами осмотрел комнату. В углах стояли деревянные пьедесталы, похожие на подсвечники в церквях. В них медленно тлели пучки сухой травы, давали густой сладковатый дым, который собирался под потолком, разносился по дому.

От него слипались веки, хотелось спать.

Грех без сил склонился на бок, свернулся на полу. Возле его лица прыгнула лягушка. Последнее, что он услышал, были мелкие шаркающие шаги. Старуха нависла над ним, внимательно посмотрела сверху вниз.

Проснулся мокрый и дрожащий. Рядом не было ни Вавила, ни старухи. Поводил руками вокруг себя, автомата тоже не было. Тот стоял, прислоненный к стене в противоположном углу.

Трава в подсвечниках все еще дымила, от ее запаха тошнило, кружилась голова. Грех не знал, сколько он проспал, наверное, недолго — за окнами все еще было темно. Теперь всегда будет темно, подумал он.

Он с трудом поднялся, держась за стену. Прислушался, из соседней комнаты слышался шепот старухи. Та то ли молилась, то ли пела. То ли все сразу одновременно.

— Вавил, — позвал он, — где ты, брат?..

Грех на ватных ногах побрел к оружию.

Только сейчас заметил, что на столе лежит что-то большое, толстое и продолговатое, завернутое в грязную мешковину. На ткани темнели бурые пятна.

Дрожащими руками Грех развернул мешковину и тут же согнулся пополам в приступе рвоты. На столе лежала человеческая нога. Чернеющая, синюшная, распухшая. Сочащаяся гноем и сукровицей. Голая, только с черным солдатским ботинком на стопе. От ампутированной конечности шел мерзостный сладковатый запах разложения.