Зов Лавкрафта (сборник) (СИ)

В этот момент Гоша как-то сник и обмяк в руках Адепта Темного Бога Гатаноа — Лехи Курносова из Адлера.

Щеки у Гоши ходили ходуном, выпирая бугорками и извивающиеся линиями. Это Ребенок Первенца, его частичка, пристраивалась и обживалась в непривычной для себя обстановке.

Ловец закурил — дым в легких успокаивал — затем вернулся к автомобилю и вытащил оставшуюся шаурму. Раздвинул пальцами лаваш, поковырялся в кусочках мяса и овощах, нащупал упругое тельце второго Ребенка. Гусеница затаилась. Частицы Гатаноа знали, когда нужно выбираться наружу, а когда лучше не суетиться.

Всему свое время. Когда-то Бог уже допустил ошибку, вступив в открытую войну с людьми. Теперь нужно действовать осторожнее.

— Умница, — шепнул Ловец. — Там и сиди.

Гусеница шевельнулась. Выскользнули хрупкие усики, ощупали пальцы Ловца. От этих прикосновений Ловец задрожал всем телом, чувствуя, как просыпаются в нем другие Частицы Первенца, великого и разрушительного. Они есть в каждом, незримые, древние…

Как же хорошо, да? Как же хорошо…

Гусеница заползла обратно в майонезную мякоть, наваждение прошло, а вместе с ним прошло сильнейшее желание соединить свои Частицы с Частицами других.

Великий Бог ждал миллион лет, чтобы собрать себя воедино. И вот этот день близок… Максимально близок!

— Тащи придурка внутрь, — распорядился Ловец, докуривая в два затяга. Пальцы дрожали от волнения. — И следи, чтоб блевотиной не захлебнулся. А то они это умеют.

Адепт кивнул, перекинул Гошу через плечо и понес его в сторону автозаправки.

Кто-то насильно разлепил Гоше веки. В глаза брызнул яркий свет, отозвавшийся болью в висках и внутри головы. Навернулись слезы, потекли по щекам и скопились каплями на подбородке.

— Рано сопли пускать, — раздался голос Ильича. — Ну-ка, глянем, что там у тебя.

Сквозь слезы, в мутном зеленоватом свете Гоша разглядел бородатого седого рокера, склонившегося так близко, что можно было выдавить красноватый прыщик у него на носу.

Ильич взял Гошу за подбородок и с силой оттянул вниз нижнюю челюсть. Заглянул в рот. Ухмыльнулся.

Гоша сообразил, что не может шевелить челюстью и совсем не чувствует языка. Зато что-то другое шевелилось во рту. Что-то эластичное и гибкое. Инородное. Оно и заменило язык, точно. К слову, щеки и небо пекло так, будто Гоша хлебнул кипятка и ошпарил все к чертям собачьим.

Он подался вперед и зычно срыгнул желчью. Ильич едва успел отскочить.