Зултурган — трава степная

Нина присела на табурет, вспомнив о чем-то другом, чем жила в последние дни.

— Церен, уходи! — сказала она, словно очнувшись. — Вчера вечером приезжал Борис с друзьями, пили они, а он все грозился тебя убить!.. Отцу сказал, что ты отправил его на расстрел. Ведь это неправда? Я не верю Борису. Он стал какой-то иной, на всех злится… Я могу верить только тебе.

— На расстрел не посылал, — Церен почувствовал, как что-то сильно сдавило ему горло — не продохнуть. — А в Черный Яр, к начальству своему отправил.

— Но он говорит, что там какой-то военный суд… Расстреливают офицеров. И ты послал Бориса на этот суд?

— Так его освободили? — удивился Церен.

— Нет, он бежал! — громким шепотом произнесла Нина. — Но дело не в этом. Борис был в твоих руках, и ты послал его на верную смерть? Но как же так? Мой дорогой муж!.. Если это действительно так, завтра ты отправишь за какую-нибудь провинность на виселицу моего отца, а там, глядишь, и меня с сыном?

Нина зарыдала, прижимая к себе плачущего мальчика, все больше отстраняясь от Церена.

В глазах ее был ужас.

— И это я любила такого человека, перессорилась ради нашей любви с родными…

— Нина! Постарайся понять!.. Выслушай!

— Не пойму!.. Нельзя такое понять, Церен!.. Уходи, пожалуйста!

Впервые после похорон матери Церен заплакал: от обиды на Нину, на себя, на судьбу.

Так продолжалось долго. Они молча плакали. Ребенок уснул.

Окна во флигеле обычно не занавешивали до глубоких сумерек. Сейчас же, после прихода Церена, Нина забыла обо всем на свете, не только о шторах.

И напрасно! В разгар перепалки, возникшей между супругами, когда Нина в отчаянии плакала и гнала от себя Церена прочь, на крик в комнату вошла тетя Дуня. Поглядывая на кроватку с уснувшим ребенком, она молча достала из нижнего ящика комода стекло от керосиновой лампы и трясущимися от волнения руками принялась надевать его на проржавевшую горелку. Стекло не влезало в узорчатое гнездо горелки, лампа на гвозде колыхалась, зажженный фитиль отчаянно коптил. Церен подошел и помог женщине. Комната осветилась, и сам он, Церен, стоял рядом со взыгравшей пламенем лампой озаренный. Нина, взглянув на мужа, тут же притихла, будто увидела в нем свое отражение, некий укор себе, принялась поправлять сдвинутую набок кофту, тронула волосы, подошла к зеркалу.

В эту минуту произошло что-то и во дворе: громко стукнула дверь в господском доме, на присыпанной галечником дорожке послышались резкие, мужские шаги.