Зултурган — трава степная

Вот мы и заговорились допоздна.

— Сын того самого Бергяса, что убил твою маму? Как? И ты еще можешь с этими волками спокойно разговаривать?

— Не все они — волки, Нинок! — возразил Церен. — Эти, у кого я был, — люди, хотя и жили со зверем.

— Ну, ладно! — согласилась Нина. — Теперь меня послушай. Правление колхоза решило дойных коров перевести в Грушовку, а овец разместить на хуторе. После обеда мы, доярки, перегнали коров в новое помещение.

Вернулась я к вечеру усталая, и так мне тяжело на душе стало. Села и реву. Тетя Дуня подошла ко мне, как маленькую погладила по голове. «Плачь, плачь! — говорит. — Это, девушка, не ты, а любовь твоя обиженная слезами исходит». Отругала я ее, еще пуще заплакала и пошла было спать. Лежу, перебираю в памяти хорошее и плохое в тебе. Тяжко складывалась эта жизнь, почти ненормально. Но лучшей доли не было и ждать неоткуда… Думала так, думала, и вдруг рванулось что-то во мне! Крылья опять за спиной почуяла! Поднялась, давай напяливать на себя, что под руку попало! А тетя Дуня молча поглядывает, толкует: «Правильно сделаешь, если сейчас же и пойдешь к нему… А то утром передумаешь!» Рванулась я, Сиреньчик, в ночь и через ночь, не разбирая дороги… В общем, узнавай свою Нинку, дорогой! Принимай такую или гони обратно, если…

— Узнаю! — воскликнул Церен, обнимая жену.

— Дети заморили расспросами, — продолжала Нина счастливо. — Чотын, как только ложится спать, непременно напомнит: «Начнутся каникулы, уйду к папе. А ты останешься с мамой!» — дразнит Лиду. А та ему в отместку: «Ты пойдешь пешком, а мы с мамой на дрогах, у бригадира попросим!» Знал бы ты, каково мне было все это выслушивать!

— Успокойся, милая! — Церен нежно прикоснулся к ее волосам, тихонько провел по шее, по такой знакомой голубой жилочке.

 — Завтра с утра поеду за детьми.

— Я и сама не меньше детей соскучилась по тебе…

Это был разговор между близкими и очень нужными друг другу людьми.

Не скоро потухнет огонь в их окне.