Делать нечего! Колодника заковывали в кандалы, давали ему провожатых и отправляли в Москву. Путь тогда до столицы был долог, и много удавалось повидать узнику и надышаться свежим воздухом, пока он доберется до места. А в Тайном приказе окажется, что все показания — какие-нибудь пустяки, бьют его плетьми и снова отправляют в тюрьму. С дорогами да допросами пройдет целый год — год почти вольной жизни, и узник был этим очень доволен.
В 1744 году в Соловецкий монастырь был заключен раскольник Афанасий Белокопытов с предписанием „содержать его под крепким караулом до смерти никуда неисходна“, но через год ему удалось убежать.
К окну его тюрьмы приходили разные люди, приносившие подаяние, — кто ниток, кто холста, кто еды. Некоторых из них он просил принести досок, чтобы построить в своем каземате чулан. Досок ему наносили, и чулан А. Белокопытов построил. Найдя в стене кусок железа и несколько гвоздей, он стал понемногу ломать стену за чуланом и после долгих усилий все-таки проломал ее. В темную ночь на 15 августа через дыру он взошел на крепостную стену и через бойницу на заранее приготовленной веревке спустился на землю.
Выйдя за монастырскую стену, он ушел в лес, где нашел пустую избу и спрятался в ней. В следующую ночь наносил к морю доски, связал их и на таком плоту отправился в плавание. Но свобода А. Белокопытова длилась недолго: ветер оказался неблагоприятный, через четыре дня его прибило к берегу, где он и был пойман. Однако неудача не отбила у него охоты к побегу, и он решил еще раз попытать счастья.
Однажды, когда его переводили из одного каземата в другой, он по дороге незаметно взял нож, которым и прорезал отверстие в двери своей новой тюрьмы. В ночь на 17 сентября 1746 года, когда караульные уснули, он через это отверстие вышел на волю и снова скрылся в лесу, но заблудился и через несколько дней снова был пойман.
Указы и инструкции, сопровождавшие узников на заточение в Соловецкий монастырь, предписывали содержать их „впредь до раскаяния“, „впредь до исправления“; иногда говорилось, что такой-то присылается „для смирения“.
И только личное усмотрение монастырского начальства определяло, что „исправление“ или „раскаяние“ наступали. Вообще же к освобождению узников настоятели относились скептически. Например, в середине 1850-х годов архимандрит Соловецкого монастыря доносил в Синод о 19 узниках, троим из которых он находил возможность сделать некоторое облегчение участи: перевести в другой монастырь, допустить к причастию и т. д.
