С военнопленными они начали поступать сурово, бесчеловечно; делились при разделе добычи, как скотом, разлучая сына от отца, жену от мужа… Этим, однако же, не ограничивалось варварство предков наших — гнусный торг невольниками сделался у нас всеобщим обыкновением — вся Европа, но еще более Восток, наполнился славянскими рабами' так что имя ""славянин"" у всех европейских народов сделалось однозвучным со словом ""раб"". Целые корабли, нагруженные невольниками, отправлялись вниз по Дунаю в Константинополь. О цветущем состоянии этой торговли свидетельствуют договоры Олега и Игоря с греками…
По поводу этого отрывка у Н.
И. Гулака спросили, почему он старался показать положение рабов в древней России в самом ужасном виде? И он ответил, что показал его в таком виде, в каком оно ему представлялось.
Выше говорилось, что Н. И. Гулак не назвал на допросе ни одного имени, часто вообще отмалчивался или утверждал, что ничего не знает об Обществе и его членах, и тем более не знает о том, имело ли оно связи с жителями Царства Польского и с заграничными славянскими племенами.
Для следователей это было удивительно, ведь к тому времени почти все его товарищи дали откровенные показания. И тогда жандармы решили использовать священника, уже неоднократно оказывавшего услуги III Отделению в качестве агента-провокатора. Это был поп Казанского собора Алексей Малов, но Н. И. Гулак оставался непреклонным и перед его увещеваниями. В одном из своих рапортов священник сообщал как стал доказывать арестованному, что ""всякое частное клятвенное слово, а особливо, если оно дано в каком-либо преступном начинании, — есть явный грех и нарушение священнейшей клятвы, которая изрекается нами в верноподданной присяге"" На это Н.
И. Гулак отвечал: ""Все это так, но я не могу"".
По показаниям А. Малова, ""вид узника был печален, но не дик; взоры — томны, но кротки и смиренны… Когда я сказал ему, что ежели вы продолжите ваше упорство и не сознаетесь, я не причащу его — при этих словах он зарыдал… и сказал мне: ""Если не для причащения то хотя из христианской жалости навещайте меня"".
Священник еще несколько раз приходил к Н. И. Гулаку, старался затронуть его религиозные чувства, убеждал, что ""его ждет Божья кара, что кроме преступления перед правительством, он согрешил и перед Господом"". Только после того, как во время одного из допросов узника ознакомили с показаниями других, заключенный тоже открыл кое-что, но только касающееся его самого…
Первого апреля Н. И.
