Гулака отвезли в одну из камер Алексеевского равелина и приказали коменданту содержать узника самым строгим образом в совершенном уединении, не допускать к нему никого, ""не давать ему ни книг, ни других предметов развлечения"", так как ""арестант этот есть самый важный, закоренелый и доказанный преступник"". Но, несмотря на все убеждения и явные против него улики, он показал только упорство и ""не открывает подробностей своего преступления""."
"В мае 1847 года киевский генерал-губернатор Бибиков сообщил в Петербург, что у арестованного должна быть выжжена на теле гетманская булава — знак принадлежности к Обществу.
Н. И. Гулака самым тщательным образом осмотрел сам комендант крепости, но знака такого не обнаружил.
В середине мая в III Отделении была устроена очная ставка Н. И. Гулака и с Н. И. Костомаровым, Белозерским, доносчиком Петровым и другими, и все они показали, что узник был членом Общества. Например, Андрузский сообщил, что Общество ставило своей целью соединить все славянские племена и ввести в них государственное устройство по примеру Соединенных Штатов или нынешней конституционной Франции.
Петров показал, что Н. И. Гулак хотел достичь своих целей возбуждением всех славян ""к восстанию против верховных властей их"", но в отношении царской фамилии Общество будет действовать миролюбиво. ""Но если переворот будет совершен, а государь не пожелает сложить с себя верховной власти, то необходимо заставить пожертвовать царской фамилией"". Чтобы возбудить народ к восстанию, Н. И. Гулак (по показаниям Петрова) намеревался все распоряжения правительства представлять в самом неблагоприятном виде, а для этого надо путешествовать ""по деревням для сближения с крестьянами и распространения между ними идеи о народном правлении"".
Н. И. Гулак по-прежнему все отрицал, однако очная ставка заставила его задуматься. 17 мая комендант крепости доносил в III Отделение, что после его ""отеческих"" увещеваний узник согласился дать показания и даже признал справедливость некоторых показаний других арестованных.
В ноябре 1847 года заключенный обратился к коменданту с просьбой, чтобы ему разрешили переводить с греческого языка сочинения Еврипида. По справке, наведенной в III Отделении, оказалось, что ""заниматься крепостным арестантам сочинениями или переводами для себя никогда не запрещалось"". И на основании этой справки узнику разрешили заниматься переводом, но с условием, чтобы он никому его не передавал.
Родные хлопотали о смягчении участи Н. И.
