Щедрина к тачке, с которой его и препроводили в Алексеевский равелин."
"Равелин он вынес, но долгие годы одиночного заключения в Шлиссельбурге оказались сильнее железной воли Н. П. Щедрина, и он сошел с ума. Его камера заполнилась призраками, жуткие чудовища окружили узника, мучили и терзали его. На всю тюрьму раздавались его дикие вопли и страшные крики, а в тюремном рапорте бесстрастно сообщалось, что ""арестант № 3 возбужден, раздевается догола, лает по-собачьи"". Болезни его не верили, и О. Гинзбург в своих ""Записках"" впоследствии вспоминала: ""Жандармы для времяпрепровождения останавливались у его дверей и начинали всячески издеваться над ним, доходя до невероятных животных гнусностей"".
А узнику казалось, что к нему так часто заглядывают в камеру для того, чтобы ""иссушить его умственные способности; что половина его головы уже пропала, поэтому во что бы то ни стало он должен спасти вторую половину, не давать смотреть на нее. Но сделать это очень трудно, так как за ним смотрят не простые жандармы, а ""особенные"", которые знают всю современную науку"".
Чтобы ""спасти вторую половину головы"", Н. П. Щедрин мешал жандармам заглядывать в окошечко своей камеры, а это уже нарушение тюремного режима. Арестанта связывали и уносили в тюремный карцер. Затем нервная болезнь его стала усиливаться: он стал ""слышать стук в подземелье"" (т. е. под полом. — Н.И.) и видеть, что вся стена его камеры оплевана ""в насмешку над ним"" и т. д. Одалживаться у жандармов узник ничем не хотел: они приносят еду — он не станет ее есть.
Они отмыкают на ночь постель — он не будет на нее ложиться: голый, голодный ляжет на холодном полу! Впрочем, иногда у Н. П. Щедрина наступали минуты просветления, и тогда он жаловался, что во время припадков жандармы избивают его. Со временем им овладела идея издавать здесь, в камере Шлиссельбурга, собственную газету ""Эхо"". Конечно же, назло жандармам! А на доход от нее начать новую жизнь…
Увлеченный этой идеей, Н. Щедрин стал вести себя тише: целыми днями сидел в камере и на клочках бумаги писал статьи для своей газеты, а потом ""продавал"" ее жандармам и другим заключенным.
Тюремный врач отмечал, что ""во всех его писаниях — везде самомнение, нигде и ни в чем нет сомнений и колебаний в каких-либо мнениях, везде его слова — сама истина"". Занятый своими мыслями, арестант несколько лет вообще не выходил из камеры, только в последние годы стал покидать ее. В таких случаях он приделывал себе шпоры, нацеплял перья и на всех смотрел свысока.
