С Джамаля глаз не спускать. Поставить охрану на входе в детские покои. Пропускать только нянек. Членов семьи лишь с моим персональным письменным разрешением.
— А как же Фатима-старшая и…
— Никого. К Джамалю не впускать никого. Головой отвечаете за моего сына.
Повернулся ко мне и тихо сказал.
— Завтра дам тебе позвонить домой.
Развернулся и ушел, а я только сейчас поняла, что не дышу совсем и что у меня дрожат колени.
— Скорооо, скоро он совсем оттает. Помяни мое слово.
* * *Я полюбила его сразу.
С первого взгляда. Это загадочное и мистическое чувство — любовь к ребенку. Пусть и к чужому. Проникаешься всем сердцем, и он перестает быть чужим. Наверное, когда я увидела его впервые, что-то перевернулось внутри. Совершенно один, маленький и брошенный всеми. В таком огромном доме, окруженный целой свитой мамок и нянек и в то же время никому не нужный. В ту страшную ночь смерти Заремы я пришла к нему в комнату. Он стоял в кроватке и тихо плакал, я взяла его на руки, а разжать объятия уже не смогла.
Малыш замолчал, и вся моя нерастраченная материнская любовь, ласка, они вернулись с дикой силой. Я смотрела на черные волосы, на зеленые глаза — и видела своего мальчика. Мне казалось, что они так похожи… наверное, мне просто очень сильно этого хотелось. И нет, я не корила себя за возникшую любовь к чужому ребенку. ОН ни в коем случае не стал заменой моему мальчику, не вычеркнул и не погасил мою любовь к моим родным детям. Если взять свечу и зажечь от нее тысячу других свечей, та, самая первая, не погаснет.
Так и моя любовь. Ее хватило на всех. Оказывается, в душе и в сердце никогда не бывает тесно от любви. Оно безразмерное для нее, в нем столько места, сколько нужно для моих малышей и этого… ставшего так же моим.
Я проводила с Джамалем почти все свое время. Я играла с ним, пела песни на русском, рассказывала русские сказки. Я кормила его и гуляла с ним на заднем дворе, а перед сном качала на руках, и в эти минуты ко мне приходило временное спокойствие.
Аднан в эти дни уехал, и ко мне с Джамалем приставили усиленную охрану. Нас отрезали от общего мира, и мы все были этому рады. Особенно я.
И, Аднан сдержал свое слово. В тот день я звонила домой и говорила с мамой. Она плакала, спрашивала — где я и почему не даю знать о себе, почему не выхожу на связь. Пришлось лгать… пришлось придумывать какие-то дикие небылицы, а она ругала меня за то, что я не вижу, как растет моя дочь.
