Помню, как сильно рыдала и не могла успокоиться, вернулась в комнату Джамаля и всхлипывая плакала, уронив голову на руки, пока не почувствовала, как крошечные пальчики перебирают мои волосы.
Он был таким ласковым, таким нежным, в нем оказалось столько любви, что только он и давал мне стимул улыбаться, ждать нового дня.
Мы играли в основном на заднем дворе, кормили овечек, телят и цыплят, иногда играли с детьми слуг, хоть это и было запрещено. Больше всего Джамаль любил играть в мяч. И весело визжал, когда я швыряла его как можно дальше.
Однажды за сараями и стойлом для лошадей я обнаружила здание с решетками на окнах. Оно находилось за изгородью из сетки рабицы, и на входе висел огромный амбарный замок с цепью. Иногда я видела, как туда ходят слуги и что-то носят. Но они всегда запирали то здание и замок. Я спросила как-то у Бахиджи, но она тут же прикрыла мне рот ладонью."
"— Не ходи туда. Это запретная зона для нас. Даже задний двор. Нам запрещено туда выходить. Играй с Джамалем у самого дома.
И никогда туда не ходи. За это могут и наказать.
— А что там?
— Не знаю. Но туда лучше не ходить, и все. Так водится еще с того времени, как я сама была ребенком.
Неприятностей мне не хотелось. Я устала от постоянного напряжения и страха, но здесь, вместе с Джамалем, я была почти счастлива. Иногда я представляла себе, что он мой сын и что они играют вместе с Бусей, а Аднан их обоих берет на руки и прижимает к себе.
Он часто наведывался к нему до своего отъезда.
Почти каждый день. Первые дни мальчик его боялся и жался ко мне, обнимал за шею и прятал мордашку у меня на груди.
— Это твой папа, Джамаль. Он пришел к тебе, и он тебя любит.
— Ннееет, — и впивается в меня еще сильнее.
Аднан хмурится, но не кричит и не злится. Насильно не отбирает, как делала Зарема. Один раз только сказал:
— Похоже, нам нравятся одинаковые женщины, сын. А свою женщину никому не хочется отдавать.
Постепенно малыш привыкал к нему, смотрел с интересом, когда Аднан доставал из пакетов игрушки и ставил перед ним.
Но на руки не шел и сближаться не торопился. И мне иногда казалось, что Аднану это причиняет боль. Хотя он ни разу не показал раздражения или злости на ребенка. Наоборот — выражение его лица всегда менялось, когда он смотрел на мальчика. Зеленые глаза меняли свой цвет и становились светлыми, как весенняя листва на солнце. Чувственные губы растягивались в нежной улыбке, и у меня все щемило внутри от нее.
