— И хорошо, а то забыла совсем, что не ответила. По работе.
— Ты на больничном.
— Была. Сегодня его закрыли, а в понедельник я собираюсь…
— Это исключено. У тебя восстановительный период, и…
— И он пройдет гораздо более безболезненно, если я буду занята делом. Сидеть в четырех стенах невыносимо. Хоть на стену лезь.
— Нет, Вера. Это исключено. На дворе лето. Вернешься в универ к новому учебному году, как раз и химию успеешь пройти.
— Ты забыл, что у моих студентов экзамены. А дипломники? Их я куда дену? Нет-нет, — стояла я на своем.
— Мы уже и с Садовым все обсудили. Он не станет меня дополнительно нагружать при условии…
— Я чхать хотел на его условия. Ты после серьезной операции, Вера. Тебе нужно отдыхать.
Я хорошо знала это выражение лица… Эту гребаную маску, которая означала, что разговор окончен. Губы дрогнули. Отросшие за время нахождения в больнице ногти впились в ладони.
— Скажи, тебе доставляет кайф отнимать у меня последнюю радость?
— А последняя радость, надо понимать, это тот сопливый мажор? — ухмыльнулся Шведов, вымораживая взглядом оставшийся в тесноте ванной комнаты кислород.
Глава 7
Вера
— Какой мажор? Ты не в себе, что ли?
Боже-боже, что со мной происходило внутри — не передать. Но показать это ему ни в коем случае нельзя было. Вот я и храбрилась, помня о том, что лучшая защита — это нападение. Ну а еще я ведь голой была. Это тоже играло роль. Семен, как бы ни блядовал, на меня каждый раз реагировал, будто впервые видит. Хищный взгляд наполнялся теменью, зрачки расширялись, как у кошачьих в момент охоты, и такое на дне той черноты было, что… В общем, в такой ситуации он забывал обо всем постороннем.
Шведов поднял руку и ласково погладил меня по щеке.
— Главное, не заиграйся.
Меня аж передернуло. Настолько отрешенно и пугающе звучал его голос, особенно на контрасте. Как, блин, у маньяка какого-то.
Что значит — не заиграйся? Хотя… Господи, что тут непонятного?! Он наверняка за мною следил. Или читал мою переписку. А может, и то, и другое делал — с него станется.
Боже мой! Но там же не было ничего такого. В переписке-то. Или… Я стала судорожно вспоминать.
— Не понимаю, о чем ты, — напустила равнодушия в голос. Любые эмоции сейчас вышли бы мне боком.
— А ты подумай. Не хотелось бы, чтобы ты все осознала, когда будет слишком поздно.
Внутри будто струна оборвалась. Сердце камнем ухнуло вниз. Во рту пересохло так, что язык едва ворочался.
— Ты мне угрожаешь?
— Тебе? Ну что ты… Я о тебе забочусь.
Значит, ему… Никите.
