А теперь держи меня

Прядь за прядью, щёлкая ножницами, словно отрезая ненужные нитки на только что сшитом платье. Позволяю им осыпаться, будто лепесткам Сакуры; упасть на пол или же зацепиться за одежду. Режу до тех пор, пока ничего не остаётся, кроме короткого неровного ёжика. Пытаюсь привести всё в порядок, чтобы было не особо заметно, что стриг дилетант, сдуваю лишние волосы, оставшиеся на макушке.

Кожа Егора тёплая, даже нет, она горячая, обжигающая. Я осторожно смахиваю с его шеи прилипшие волоски, и морщусь, борясь с диким желанием прижаться к Шторму со спины и обнять его за шею.

— Всё, — вздыхаю я, проводя руками по его голове, шее и плечам, чтобы избавиться от прилипших волос.

Егор склоняет голову, скользит пальцами по макушке, а после шумно вздыхает и откидывается назад, облокачиваясь затылком о мой живот. Я замираю — сердце больно сжимается из-за мыслей об объятиях, но я не могу себе их позволить. Или просто не хочу, потому что боюсь?

Шторм смотрит на меня — его голубые пронзительные глаза устало прищуриваются, словно ища ответы на вопросы или же просто разрешения остановиться, перестать бежать и беспокоиться.

Мои руки всё ещё лежат на его плечах, пальцы сжимают их из-за невыносимого напряжения. Я смотрю на человека, с которым хочу быть рядом, но…

Разве всё, что идёт до «но», имеет значение?

Его ладонь накрывает мою, и я вздрагиваю.

Правильно ли я понимаю всё то, что происходит сейчас? А происходит ли вообще хоть что-то?

И почему мне так хочется плакать?

Егор сжимает моё запястье — его пальцы делают это сильнее, чем нужно, и я с сглатываю, не в сила пошевелиться.

Что дальше? Что ты хочешь сделать, Штормов? Зачем ты так меня мучаешь? Сначала целуешь, а потом говоришь, мол, поговорим потом. Даёшь мне надежду, а после зверски отнимаешь её. О чём ты думаешь? Что творится у тебя в голове? Что…

Егор собирает все силы и поднимается на ноги — притягивает за запястье, толкает к столу, заставляя меня врезаться в край и замереть.

Мир останавливается, всё вокруг меня замирает на паузе, не имеет ни начала, ни конца.

И наши губы в опасной близости друг от друга, и глаза, пытающейся найти ответы в бездне наших душ, и руки: мои на груди Шторма — его на моей талии.

Всё это длится несколько секунд. Всё, что замирает перед нашим поцелуем, — это пустота. Страшная и пугающая, невыносимая, терзающая душу, заставляющая сжиматься сердце и скулить, не в силах смириться с происходящем.