Абандон. Брошенный город

– Украшение, которое женщины используют для того, чтобы скреплять волосы.

– А вам она для чего?

– Справедливый вопрос. Она принадлежала одной женщине, которую звали Элинор.

– Она была вашей женой?

– Нет, Элинор не умерла. Знаешь, ты даже на нее похожа. У нее тоже были черные локоны. И темные глаза.

– Как-то днем мы отправились на берег, на пикник. Это было десять лет тому назад, в один из худших дней в моей жизни. Я привел ее туда, чтобы сказать, что не могу на ней жениться.

– Потому что Господь приказал мне пойти учиться в богословскую школу.

Посвятить всю жизнь служению Ему. В тот день было ветрено, ветер трепал ее распущенные волосы, и поэтому Элинор вынула обе свои заколки и воткнула их в песок. Я стащил одну, когда она отвернулась. Возможно, и не следовало этого делать. Это, знаешь ли, как ты прижимаешь к себе Саманту ночью, и от этого тебе делается спокойнее. Безопаснее.

– Эта заколка – моя Саманта, – продолжал мужчина. – Когда я держу ее, в тяжелые, одинокие ночи, как эта, то вспоминаю Элинор – ее глаза, запах, смех… И от этого мне становится грустно, и я скучаю по ней; хотя, с другой стороны, она также напоминает мне и о том, что когда-то я был очень счастливым человеком.

– Вам хотелось бы остаться с Элинор там, на берегу?

Стивен собрал волосы девочки и завязал их в «хвостик».

– Нет, Гарриет. Я этого не хочу, потому что это значило бы желать чего-то такого, что противоречит Божьей воле. Но я скажу тебе, чего бы мне хотелось.

Мне хотелось бы, чтобы мы могли жить дважды, и каждый раз идти новой дорогой. И чтобы в конце всего этого, закончив служение Богу на Западе, я мог бы вернуться в тот день на берегу и надеть на палец Элинор обручальное кольцо.

– Может, вы и сейчас еще можете вернуться.

– Элинор замужем за неким адвокатом по имени Бенджамин. Они живут в Чэпел-Хилл, в Северной Калифорнии, с четырьмя детьми, как я слышал.

Стивен улегся на своей половине кровати, положил голову на подушку и принялся наблюдать за тенями, которые, словно черные призраки, метались по стенам его убогой хижины.

Теперь он плакал уже не так громко, а Гарриет, гладя его по спине, повторяла с наивной, но искренней мудростью шестилетнего ребенка, что утром он проснется совершенно другим и снова счастливым, что ей тоже бывало грустно, одиноко и страшно – из-за папочки, – но потом все проходило, и у него тоже пройдет.