Адвокат. Судья. Вор

Колбасов хотел напугать и эмоционально подавить Михеева, а вышло все наоборот – оэрбэшник сам утратил психологическое равновесие… Потерял равновесие – стал уязвимым. Это правило справедливо для любого поединка, в том числе и для словесного. – Ты мне – картину! Я тебе – свободу! – нервничая, Владимир Николаевич облизывал верхнюю губу, оставляя на усах капельки слюны. – Это очень много, особенно для тебя… Хоть помрешь не на нарах…

– М… м… м… угу, – глубокомысленно промычал Барон, понимающе кивая. – Воля, конечно, дороже картины… А про какую живопись у нас речь шла?

Юрий Александрович сделал ударение в слове «живопись» на последнем слоге, нарочито валяя ваньку.

– Не еби мозги! – Колбасов грохнул кулаком по столу так, что жестянка с окурками подскочила и упала набок. – «Эгину»!!! Рубенса! Тьфу ты, блядь, Рембрандта!

– Ах, да-да… «Эгину»… Копию? – Барон потер пальцами виски и сморщил нос. – А кто эту копию писал-то? А, начальник?

– Да какая, в жопу, разница?! – Опер возбужденно вскочил из-за стола и забегал по кабинету.

 – Ты отдай ту, что взял, а кто там ее писал – дело двадцатое… Понял?

– Понял, – кивнул Юрий Александрович. – Понял, что не хотите вы, начальник, ошибку свою признать… Нет у меня того, что вы ищете…

Лицо Колбасова начало наливаться нехорошим сиреневым цветом, казалось, еще немного – и он окончательно взорвется, заорет дурным голосом, или ударит старика, или начнет его душить. Однако Владимир Николаевич сумел справиться со своими эмоциями. Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, опер помолчал несколько секунд, потом дернул шеей и почти спокойным голосом сказал:

– Михеев… Мы не ошибаемся.

Картина у тебя. Ты мне говоришь, где она запрятана. Я ее изымаю. И все. Через три дня после этого ты уже пьешь пиво на свободе. Любишь пивко-то? Я тебе специально баночку принес… На нарушение ради тебя иду. На! Только пей здесь. – Колбасов вытащил из кармана куртки банку датского пива и широким жестом протянул ее Барону.

– Я не пью пива, – покачал головой Барон.

– Что? И пива не пьешь? – удивился Колбасов.

 – Ну и хрен с тобой. Тогда я выпью.

Владимир Николаевич с хрустом выдрал из банки кольцо с жестяным язычком и истово присосался к скважине. Видимо, пивко успокаивающе повлияло на организм Колбасова, потому что, опустошив банку, он вытер губы ладонью, снова сел за стол и заговорил вполне дружелюбным тоном:

– Ну пойми же ты. Пойми! Ты – старый, больной человек. Не сто же лет жизни ты себе отмерил? У тебя каждый денек сейчас на счету.