Адвокат. Судья. Вор

Да, видать, не зря оттолкнул его тогда, интуиция сработала…

Между тем Обнорский (естественно, не знавший о мыслях Степы и Никиты Никитича) находился в крайне угнетенном состоянии духа из-за сделанного им буквально накануне разговора Маркова с Кудасовым открытия…

В тот вечер Андрей засиделся в редакции допоздна – домой ехать не хотелось, звонить Жанне не позволяла совесть (в отношении женщин она у Обнорского то дремала, то вдруг просыпалась), к тому же Серегин лелеял мысль подъехать попозже вечером к Дзержинской прокуратуре и снова встретить и проводить Лидочку Поспелову… Поскольку мысли его все время продолжали возвращаться к умершему Барону, убитой Лебедевой и ко всей этой запутанной истории с «Эгиной», не было ничего странного в том, что Андрей достал диктофон, вставил в него кассету с записью беседы с Михеевым и включил машинку на воспроизведение…

Слушая глуховатый голос Барона, Обнорский закурил и начал привычный уже мысленный разговор с самим собой: «Интересно, почему Марков так внезапно замкнулся, когда речь о Варфоломееве зашла?.

. Степа знает что-то или по крайней мере догадывается… А братьев Варфоломеевых наверняка убрали с пробега, таких совпадений просто не бывает… За что убили Дмитрия Варфоломеева, более-менее понятно – антикварщик и все такое… А Олег? Его-то за что? Если он квасил сильно, то богатств в его доме не было, все алкаши – люди бедные… Значит, Олег знал что-то такое, что делало его потенциально опасным… „Эгина“… Может быть, все дело в этой проклятой картине?. . Может быть, Варфоломеев-младший знал о готовящемся хищении, о попытке подмены подлинника копией?.. Постой-ка… А может, он сам участвовал в этой афере? Ну да, он же реставрировал, он же и…»

Андрей вскочил со стула и тупо уставился в окно – за стеклом холодно и угрюмо поблескивала черными холодными бликами Фонтанка. Машинально он перевел взгляд на продолжавший работать диктофон. Надтреснутый, чуть искаженный записью голос Барона как раз рассказывал об Ирине: «Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины – как люди, столько она мне всего про них рассказывала, даже про те, которые сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собрания музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея – Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства – около тридцати шедевров в Питер прислали.