Видно, знал, что Прошка спит и видит, как завладеть его богатствами, вот и придумал канитель с браслетом.
А на самом деле все оказалось проще пареной репы…
С большим трудом они сдвинули крышку с места…
И как же велико было изумление толпящихся на краю обрыва людей, когда Алексей и Иван внезапно возникли за их спинами, грязные, как два беса из преисподней…
В течение часа сундуки оказались на поверхности.
Замки сбили, и на всеобщее обозрение предстали пыльные и почерневшие от плесени пачки облигаций, кредиток, просроченных векселей и купонов.
Тут же лежали грязные куски сахара, изъеденные плесенью огрызки хлеба, баранки, какие-то веревки, лохмотья, старое белье и платье. В других хранились потраченные молью дорогие собольи и куньи меха, шубы, горностаевые и лисьи палантины, и тут же рядом — свертки полуимпериалов, более чем на пятьдесят тысяч рублей.
В других пачках еще на сто пятьдесят тысяч кредитных билетов, и еще на двести тысяч, и еще…
Анастасия Васильевна, с бледным лицом, стояла неподалеку и, прижав руки к груди, наблюдала, как полицейские вынимают, раскладывают на камнях и описывают найденное в сундуках.
И лишь тогда лицо ее дрогнуло, а на глазах выступили слезы, когда она увидела слитки золота, наполовину заполнившие один из сундуков. Она что-то прошептала и, закрыв лицо руками, ушла в темноту.
Лиза, выскользнув из-под бурки, направилась за ней следом. И через пару минут Федору Михайловичу показалось, что он слышит всхлипывания уже двух женщин, и, возможно, впервые в жизни, сердце у него сжалось и ему захотелось тоже уйти в темноту.
Но заботы опять навалились на него, заставив забыть о собственных желаниях: в это время Прохор попросил подвести его к сундукам.
Тартищев разрешил.
Двое дюжих полицейских, удерживая Прохора за локти и чуб, выполнили приказ. Прохор обвел взглядом наполовину сгнившее добро, хмыкнул и вдруг расхохотался:
— Ну, Василь Артемьич, купецкая вошь, сам себя, кажись, обхитрил!
И, извернувшись, вдруг лягнул одного из полицейских по ноге.
Тот вскрикнул и выпустил из рук чуб Прохора. В следующее мгновение Прохор рванулся в сторону, отшвырнул от себя второго полицейского и прыгнул в обрыв…
Вскоре его подняли. Изломанное страшным ударом, окровавленное тело было уже мертво. И лишь желтые кошачьи глаза на изуродованном лице продолжали жить и гореть странным огнем. И когда Тартищев склонился над ним, глаза полыхнули явным торжеством, а изорванные губы с трудом прошептали:
— А все-таки сбег!..
