Агония

Регины в кровати уже не было, хотя в выходные она обычно никогда не вскакивала рано. Они оба любили понежиться в постели, любили эти незабываемые минуты близости и душевного умиротворения.

Сонное утро. Родной человек уютно спит на твоем плече. Вы слышите сердцебиение друг друга, вы чувствуете друг друга кожей, по венам еще эхом бродит пережитое удовольствие. Что может быть прекрасней?

Открыв глаза, Вадим не собирался тут же вскакивать, но доносившийся из гостиной громкий шум заставил выбраться из кровати. В самом шуме не было ничего примечательного.

Это звук работающего телевизора. Необычной показалась его громкость.

Потом все стихло. Но через несколько секунд повторилось.

— Киса, ты чего со звуком играешься? — сонно спросил Вадим, спускаясь по лестнице.

Киса на голос не обернулась. Продолжила заниматься своим делом: переключать с канала на канал, убавляя и прибавляя громкость.

Шамрай замер, удивленный бессмысленностью ее действий.

— Регина, — снова позвал, и она, заметив его, отбросила пульт на диван.

 — Чего со звуком, говорю, играешься?

Реня еще ничего не ответила, Шамрай еще ничего не понял, но внутри вздрогнул, когда увидел ее лицо. Чарушина смотрела на него испуганно, словно не узнавала. По ее беспомощному испытующему взгляду он вдруг понял: она не слышит его.

— Ты слышишь меня? — спросил еще раз, оставаясь на месте.

Чарушина поджала губы, точно собиралась заплакать, и покачала головой.

— А так слышишь? — двинулся к ней ближе, чувствуя, как по позвоночнику прошел холодок, будто по нему скатилась льдинка.

— Да, — прошептала она. — Но плохо.

— Собирайся! Быстро!

— Куда?

— В больницу!

Глава 26

Вадим не стал заморачиваться с поиском удобной клиники и отвез Регину в «Лапино». В тот же день ее положили в стационар, и ночь она провела в госпитале. Это была одна из тех невыносимо долгих и кошмарных ночей, которые запоминаются на всю жизнь.

В воскресенье приехала мама, и надо бы радоваться: родной человек рядом. Но с ее приездом стало только хуже.

Регина ненавидела выглядеть слабой и не любила жаловаться, сочувствие ее не поддерживало, а убивало. Бледный и подавленный вид матери действовал угнетающе. Елена Ивановна старалась и сама держаться оптимистично, и дочь пыталась подбодрить, но получалось наоборот. Нормально разговаривать они не могли. Мама забывалась, то и дело сбиваясь на обычную интонацию, поэтому Рене приходилось постоянно переспрашивать, а это лишь умножало в ней ощущение неполноценности.