Акула пера в СССР

И в ближайшие тридцать-сорок лет нет никаких шансов на то, что ситуация изменится. Это меня всегда удивляло — способность человеческого взгляда замыливаться. Вот, за забором — площадь, памятник Ленину, туда молодожены приходят с цветами каждую субботу, а стоит повернуть голову — и можно увидеть разгромленный храм, и молодые деревца, вцепившиеся в стены корнями.

Не поворачивают. Не видят.

В общем, вместо того, чтобы рефлексировать и переживать о судьбе наших с Тасей отношений, я здорово разозлился.

Сходил в церковь, называется! Ну ничего, я еще поставлю тут всех на уши! И начну, пожалуй, с краеведческого музея. Ишь, расслабились — у них тут вторая Хатынь в районе, Машеров готов выделять силы и средства на увековечивание памяти жертв нацизма, а они и не думают родной Дубровице оформлять такой жирный туристический маршрут!

Так что я ринулся в музей весьма решительно. И сразу же столкнулся с суровой действительностью в виде одного-единственного смотрителя.

— Шоб кто-то тут был — так нет никого, товарищ Белозор. Все научные сотрудники таки имеют дела дома! Приходите завтра и не делайте мне сердце, — сказала тетя с большим носом, едва отрываясь от вязания.

С посетителями в воскресенье, видимо, было негусто.

— А я приду! — сказал я. — Так и передайте директору: Белозор из «Маяка» будет с ним про Деражню разговаривать. И настроен весьма решительно.

— Пфуй! — сказала мадам. — Таки пойдите и решительно киньтесь головой в навоз, товарищ Белозор.

— Что? — удивился я.

— Ничего-ничего. Будьте здоровенький, растите большой, говорю.

Дубровица была на тридцать или сорок процентов еврейским городом. Даже ужасы Великой Отечественной не изменили этого факта, хотя убито было несколько тысяч мужчин, женщин и детей еврейской национальности. Массово уезжать стали только в конце восьмидесятых — начале девяностых. Честно говоря, это заставляло задуматься.

Одним из представителей племени Сиона был корявщик Хаим.

И корявщик — это не ругательство.

— Бабы! — кричал он гнусаво. — Корявки!

Корявщик — это старьевщик. Он собирал всякое тряпье и старье — корявки, и сдавал в пункты приема. Иногда ему попадались интересные вещицы, и он ими приторговывал.

— Бабы! Корявки! — это совсем не то, что хочется услышать в девять утра в воскресенье.

— Сам ты корявка, Хаимка! — высовывались из окон хозяйки.