Алая сова Инсолье (СИ)

Вместо того чтобы поймать эту бегущую за подол и спокойно повалять на сеновале, раз уж так приспичило (герой же! Кто ж его осудит! Еще и приплатят за улучшение генофонда!), сидит и ноет, как дебил.

И вот тебе на. Дожил. Сам сижу и ною. В смысле, иду и ною. Ну, я не герой, конечно, я черный маг. Но это звучит еще более удручающе — позорище на мою темную голову! Некромант должен драть все что движется (и не движется — тоже) с безумной улыбкой на устах, невзирая на крики боли и мольбы о помощи. Драть до смерти, потом воскрешать и снова драть.

Ага…

— Мы будем здесь ночевать?

Мысленный мой вой был прерван простым вопросом. Я в очередной раз очнулся и огляделся. И чуть снова не взвыл. Потому что ноги сами привели в очень удачное место — крохотная полянка среди густых зарослей на берегу тихого лесного ручья. Именно тут ручей сворачивал в самые дебри, разложив нам под ноги гладкий песчаный берег излучины. Лучше не придумать, чтобы смыть с себя пыль, грязь и кровь.

Угу. Смыть. С себя — ладно.

С совы! Смыть. С совы. Снять с нее эти тряпки и ладонями по узким плечам вниз, оглаживая, лаская…

Да я тут и останусь. Сгоревшей головешкой. А на надгробье можно будет написать: «Помер от собственной глупости и недотраха!»

Я осторожно вела рукой на расстоянии тепла от его кожи, словно щупая воздух, который принял форму лица с острым подбородком, прямым носом, пухлыми губами и вечным прищуром, который сейчас исчез только потому, что глаза закрыты.

Спит. Или притворяется, я не могу различить.

Такой… такой, что мне одновременно страшно и сладко, как на аттракционе свободного падения. Я ходила несколько раз. Для слепой это во многом острее, чем для зрячих, отталкивает и притягивает, как огонь.

Так и этот невозможный. Непонятный. Чужой, опасный, как весь этот безумный мир. И близкий. Хочется оттолкнуть и убежать. Хочется прижаться, чтобы не отпускать. Что у него в голове? Почему он с упорством носорога ломится сквозь мое увечье прямо куда-то внутрь моей души? Зачем ему мои глаза? Что за странный тон каждый раз, когда Инсолье говорит: «Хочу, чтобы ты посмотрела на меня»? Словно и правда хочет, но… еще какое-то «но» там все время.

Увижу и испугаюсь, что ли?

Чего мне пугаться? После вечной темноты любое чудовище покажется милым. А Инсолье не чудовище — он красив, даже, как мне кажется, слишком. Особенно теперь, когда сбрил многодневную щетину и вообще привел себя в порядок.

— Ты спишь? — спросила едва слышным шепотом.