Рыцари со свистом опустили мечи, отрубая головы первому ряду пленных. Бушар вытянул голову, посмотрел, все ли рыцари отрубили головы врагам, и остался доволен.
– Сеньоры, благодарю вас за работу! – Бушар протянул меч Роберу и сказал. – Давай, теперь твоя очередь…
Рыцарь повернулся к оруженосцам, стоявшим возле лошадей, и крикнул:
– Эй, бездельники! А, ну-ка, тащите сюда мой новый бастард германской работы!
Оруженосцы проворно принесли большой меч. Бушар кивнул оруженосцам, показывая им на пленника:
– Вручите меч ему! Посмотрим, что за диковину изготовили мастера из Золингена!
Робер слабыми руками взял тяжелый рыцарский меч, который чуть не выпал из его рук.
– Э-э, поосторожнее с ним, урод! – Бушар отвесил увесистый шлепок по затылку Робера. – Это меч – а не сачок для бабочек…
Рыцари весело засмеялись удачной шутке их командира. Робер, подталкиваемый в спину Бушаром де Марли, приблизился к оставшейся шеренге приговоренных к казни, и встал у них за спинами.
– Так, теперь, поднимай-ка меч над головой и, когда я скажу, резким и сильным движением руби голову.
Понял? Резким и сильным движением…
– П-п-пон-нял… – пролепетал Робер, бледнея с каждой секундой.
– Вот и молодец, соколик… – Рыцарь встал у него за спиной и тихо произнес. – Давай, руби…
Робер резко опустил меч на шею пленника, тот вскрикнул и неуклюже завалился на траву. Голова была перерублена, но не отсечена от тела. Судороги пробежали по телу несчастного. Бушар выхвалил кинжал, перевернул тело и быстрым ударом вонзил ему нож в сердце.
Катар затих. Де Марли выпрямился, вытер лезвие об его одежду и жутким взглядом посмотрел на Робера. Предатель затрясся и отступил на шаг. Бушар страшно улыбнулся и тихо произнес:
– Неплохо, для начала. А теперь, сделай так, чтобы остальные из них не мучились. Уважь своих товарищей…
Робер с трудом выпустил из себя воздух. Его взгляд скользнул по телу казненного – словно разряд тока пронзил сердце предателя. Но, вместе с ним, казалось, какое-то исступленное облегчение охватило голову. Словно спали жуткие моральные путы, тяготившие его жалкую душонку, а на их место влезла холодная и смеющаяся вседозволенность, граничащая с умопомрачением.
Робер осознал, что, именно с этого мгновения, он больше не имеет родных или близких. Весь мир, в котором он рос и жил до этой минуты, рушился и исчезал у него на глазах. Но, вместо зияющей пустоты, сквозь пелену руин проглядывала тонкая, словно молодой росток, и извилистая дорожка предательства, проклятий и небытия.
