– Ишь, убивается, – сказала Старычиха громко, и местные бабки, сбившиеся пестрой стайкой, закивали. – А могли бы жить и жить…
Не могли. У Славки иная судьба, отпустить которую невозможно. И пусть мечта видится далекой, не синица даже – жаворонок-точка на синеве небесной, – но без нее Славке только помирать.
– Ой, на кого ты нас покинул… – Алешкина мать, женщина еще не старая, видная собой, кидалась на гроб. Отец же стоял в сторонке, сверлил недобрым взглядом и Славку, и ее родителей, как будто бы никогда не было дружбы многолетней.
И уже не будет.
Но понимание это странным образом лишь успокоило. Значит, не так сильна была хваленая дружба.
– Из-за нее… из-за шалавы… – взвыла Алешкина мать, кидаясь уже не на гроб – на Славку. Вцепилась скрюченными пальцами в волосы, рванула, откинула клочья и вновь потянулась.
– Он ее снасильничать хотел! – закричала уже Славкина мать, кидаясь на защиту. – Насильник! Господь его и покарал!
– Сучка не захоча, кобель не ускоча, – философски заметила Старычиха.
Стало шумно.
Кладбищенские вороны закружились, загалдели, но где им было перебить человеческие громкие голоса. Славка опомнилась уже дома. Сидела у окна, переодетая в чистое. На плечах – вязаная мамкина кофта, а в руках дрожь. И до того сильная, что никак с ней не управиться. Голова болит. И в глаза – будто песку насыпали. Славка потрогала их, удивляясь тому, до чего напухлыми, мягкими стали веки.
– На вот, – отец поднес стакан с мутной бражкой, и Славка выпила, занюхав хлебной коркой. – Иди.
Ложись. А то совсем заболеешь.
Несмотря на эту показную заботу, разговаривал он с ней словно с чужою. И взгляд норовил отвести. Все еще не верил? Плевать. Славка слишком устала. Она забралась в кровать, как была, в одежде, и натянув пуховое одеяло до самого носа, все равно дрожала. Тело ее лило пот, а с иконы, спрятанной в дальнем углу, украшенной розочками из фольги и цветной бумаги, с грустью глядел на Славку Спаситель.
Бог видел?
Бог знает?
Бог наказывает ее?
Но ведь случилось все по Его воле… тогда за что наказывать?
Она пролежала всю ночь, а утром отец сказал:
– Уехать тебе надо.
– Куда уехать? Родную дочь из дому гонишь?"
"Мать замахнулась на него полотенцем, чего прежде никогда себе не позволяла, и отец не стал уклоняться от удара, сгорбился только виновато.
– Уехать надо. От беды подальше.
– От какой беды?
– Разговоры-то идут… – Он достал портсигар и, вытащив самокрутку, принялся разминать ее. – Что не сам Лешка упал. Ты его толкнула.
