Герцог вслушался в это слово и решил, что оно ему не нравится. Он никогда не думал о себе в таком ключе. А теперь подумал и смутился. Ее невинно выпущенная стрела попала точно в цель.
– Да простит меня Господь, – сказал он. – Я не идеален. Но клянусь тебе, что, начиная с этого дня, никогда больше не обману твоего доверия."
"Габриель заплакала, сначала тихо, потом не сдерживаясь, громко и судорожно всхлипывая. Кэм чувствовал себя беспомощным. Она затихла, когда он закрыл ее своим тяжелым телом. Но когда Кэм сказал жене, что каждый день благодарит Бога за то, что встретил ее, плач начался снова.
И утешить Габриель было невозможно.
Кэм собирался увезти жену в Корнуолл, как только появится возможность. Ему до смерти надоел Лондон и глупые светские вечера. Он хотел вернуть свою жену, девушку, завоевавшую его сердце. Тысячу раз Кэм проклинал себя за то, что заставил ее играть роль герцогини. Габи чересчур хорошо научилась исполнять ее. Лэнсинг аплодировал новой Габриель. Кэм тосковал по прежней. «Я бы все отдал, – думал герцог, – чтобы вернуть ту дерзкую девчонку-сорванца, которая не знала, как скрывать свои чувства, по крайней мере, от меня».
И новое обличье, которое Габриель носила, словно вторую кожу, – ее шарм, изящество, красота, доведенные теперь до лоснящегося совершенства, – не могли возместить то, что Кэм считал утраченным.
Перед мысленным взором герцога представала Габриель, одетая в мужские брюки, шагающая с уверенным и важным видом. Она никогда не боялась показать характер. И всегда принимала любой его вызов.
Словно наяву Кэм видел перед собой картину их первой встречи в Андели, когда Габриель, дрожащая от страха, подняла рапиру и предупредила его, что не хочет причинять ему вреда. Быстро сменяя друг друга, в памяти всплывали другие картины и впечатления. Габриель в штанах, верхом на лошади, летящая во весь опор по лугам Шато-Ригона. Габриель, нагая, словно Ева в раю, резвящаяся в водах Сены. Габриель, словно торговка, осыпающая его отборными ругательствами, после того как он поцеловал ее на ступеньках в замке Шато-Ригон.
Габриель, руками и ногами отбивающаяся от него в тот незабываемый день, когда он сделал ее своей пленницей.
Каким же глупцом он был, не понимая: в ней было больше женственности, чем он мог себе представить. Как высокомерно, как заносчиво было с его стороны считать ее неполноценной, из-за того, что она не соответствовала его предвзятым понятиям о женских добродетелях. Как сейчас, должно быть, потешаются над ним Парки.
