Боже, я терпеть не могу таких девушек, как она.
Когда она подходит к машине, мы встречаемся взглядами, и она замедляет шаг, чтобы остановиться. Она стоит там в свете моих фар, переминаясь с ноги на ногу, как будто только что вспомнила, что я её попутчик, и размышляет, не безопаснее ли вместо этого убежать обратно в Бухту.
Я выдерживаю три секунды, прежде чем нетерпение берет надо мной верх, и я нажимаю на гудок. Она взвизгивает, затем бормочет одно из своих дурацких птичьих слов, и я прячу ухмылку тыльной стороной ладони, когда она распахивает пассажирскую дверь и залазит внутрь.
Да, ты действительно плохая, девочка.
Шины машины визжат, когда я выворачиваю руль на полную и выруливаю обратно в направлении Бухты Дьявола.
— Твой отец Стиг с Свалки?
Я чувствую, как она замирает рядом со мной.
— Что?
Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида как раз в тот момент, когда лес исчезает за поворотом.
— Он живет в лесу. Никто не живет в этом гребаном лесу.
— Откуда тебе знать, живет ли кто-нибудь в лесу? Ты ведь не мэр Дьявольской Ямы, — она ерзает на своем месте.
— Держу пари, ты даже не знаешь, кто занимает этот пост.
Ещё одна ухмылка появляется на моих губах, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить её появление. Единственное плохое в этой девушке — это её колкость.
— Ты целуешь моего дядю этими губами?
— К сожалению.
Что-то мерцает у меня в животе. Что-то, чему я не хочу давать названия.
Я прочищаю горло.
— Всезнающие женщины не слишком популярны в Коза Ностре, Сорока.
— Я уже заметила, — бормочет она.
Тон её голоса побуждает меня украдкой взглянуть на нее, и я тут же жалею, что сделал это. Она смотрит прямо перед собой, мой пиджак перекинут через её колени, а её руки рассеянно поглаживают шерстяную ткань. Я забыл, что бросил его на пассажирское сиденье, и она ни о чем не упомянула, когда садилась в машину. И теперь она сидит там, используя мой, блять, пиджак в качестве одеяла, как будто это самая естественная вещь в мире.
Моя рука зависает над циферблатом обогревателя, но затем я останавливаюсь.
Кладу руку обратно на руль, не переключая его вверх. Моя челюсть сжимается так сильно, что болят зубы.
— Он лесничий.
— Что?
Аврора роется в своей сумочке и достает шоколадный батончик. Она снимает обертку из фольги и, глядя на меня большими, как у лани, глазами, откусывает кусочек. Если она делает это нарочно, то это, черт возьми, работает. Я ерзаю на сиденье, чтобы остановить возбуждение моего члена.
— Мой отец.
