Расстреляли бывшего опера Гусарова вместе с семьей, менты на ушах стоят, землю роют. Антон слушает эту историю второй раз за полтора часа. Север объявился, игру свою затеял, на Босого наехал, хочет город под себя взять. В Электромонтажниках, в новостройках, Клоп развернулся, собрал бригаду, «крыши» ставят…
Хитрый старается ни о чем не забыть. Разговор до утра. В полдень баня, шашлык, Хитрый уезжает. И тут же гонец от Босого – его доверенный пацан Паяло на шестисотом «мерсе». Босой в гости зовет, дело есть…
Антон расслаблен после ночной беседы.
Конечно, вскочил и побежал сломя голову! Но говорит вежливо, культурно: устал мол, поклонись Босому, я его уважаю… Позже, вечером… Возможно… Мой человек даст знать…
Паяло только развел руками и уехал. А что он скажет? Босой это Босой – он на вершине воровской иерархии. А Миротворец – это Миротворец, он на другой вершине – соседней, среди авторитетов «новой волны», которых с некоторыми упрощениями зовут «рэкетирами» или «бандитами». Они друг другу не подчиняются – как полиция и прокуратура.
Но и друг без друга обойтись не могут – тоже, как полиция и прокуратура.
Миротворец – неудобное погоняло. Слишком длинное, фасонистое. Как сам Антон – с его привычкой к дорогому шампанскому, фирменным вещам и итальянским штиблетам. Но он носит, ему не жмет. Он – Миротворец. Пусть каждый понимает, как хочет: миротворец он или кольт «Peacemaker»[8]. Миротворцы уговаривают враждующие стороны, примиряют их. Кольт выводит противников из строя.
Но мир наступает в любом случае.
Хотя бывает, что мир этот и на фиг никому не нужен.
* * *Резко пахнет жарящейся рыбой. В комнате темно, только допотопный торшер бросает тусклый световой круг на кресло, в котором утопает хозяин. Лампочка, наверное, «сороковка». Экономит он, что ли? Вполне станется!
– И как там в Москве-то? Правда, что воры на «роллс-ройсах» раскатывают?
– И на «мазератти». Но не все, конечно.
Босой захрипел одобрительно, со смыслом.
– Скучал по нашим краям?
– Что я, девочка? Где требуется, там и живу.
С чего мне скучать?
– Сейчас селедочку подадут, жареную. Доходит, вот-вот…
Антон не отвечает. Достал сигару, понюхал и рассматривает: мол, разжечь или погодить? Остальные двое сидят в полумраке, выдерживают строгое молчание, не дымят, не переговариваются, даже, похоже, не шевелятся… Только овалы лиц белеют.
Громко стучат ходики на стене. Старое кресло под Босым поскрипывает, постанывает – старик волнуется.
