Анжелика и её любовь

Анжелика рассмеялась. Пусть уж лучше он упрекает ее в неумелости, чем в чрезмерной искусности. Пусть подшучивает над ней, она не возражает. Она притворилась смущенной.

— Вы правы. Вам придется многому учить меня заново, мой дорогой повелитель. Вдали от вас я не жила, а только выживала. А это не одно и то же…

— Хм! Я не очень-то вам верю, моя милая лицемерка. Ну да все равно! Это было хорошо сказано.

Он продолжал ласкать ее тело, словно продолжая открывать и оценивать ее округлые упругие формы.

— Сущее преступление — прятать такое тело под обносками служанки.

Он встал, подошел к сундуку и, достав оттуда женское платье, бросил его в изножье кровати.

— С сегодняшнего дня вы будете одеваться прилично.

— Вы несправедливы, Жоффрей. Мои обноски служанки, как вы их назвали, имеют свои преимущества. Представьте себе, каково бы мне было бежать через ланды от драгун и взбираться на борт «Голдсборо», будь я в придворном наряде. И потом, я ведь больше не повелеваю королевством.

Он снова прилег рядом с нею и, опершись на локоть, положил другую руку на подтянутое к себе колено. Анжелике подумалось, что в этой его позе есть что-то от небрежной грации балаганного акробата, которая отличала его и прежде.

Он задумчиво произнес:

— Королевство? Но оно у меня есть. Огромное… Восхитительное. Времена года одевают его то в изумруды, то в золото. Море, на редкость синее, омывает там берега цвета утренней зари…

И сегодня он порой начинал говорить поэтическим языком лангедокских трубадуров.

— Где же находится ваше королевство, мой дорогой повелитель?

Она вздрогнула, неожиданно вернувшись с неба на землю. Потом набралась смелости и тихо спросила:

— Так вы везете нас не на Острова?

Он молчал, словно не слышал ее вопроса. Затем пожал плечами:

— Острова? Ах, да! Будут вам острова.., и даже больше, чем вы могли бы пожелать.

Он взглянул на нее и снова улыбнулся. Его пальцы машинально перебирали волосы Анжелики, рассыпавшиеся по подушке. Они уже высохли и вновь приобрели свой обычный цвет.

На лице Жоффрея де Пейрака отразилось удивление.

— Как посветлели ваши волосы! — воскликнул он. — Честное слово, среди них есть и седые!

— Да, — прошептала она. — Каждая прядь — память о каком-нибудь горе.

Нахмурив брови, он продолжал внимательно разглядывать их.

— Расскажите мне, — потребовал он.

Рассказать? О чем? О страданиях, которыми был отмечен ее путь, пройденный вдали от него?

Она смотрела на него неотрывно и пылко.